«…У нас уже настоящая весна. Я часто хожу в ту рощу, что сразу за рекой. Мы с вами ходили туда, когда вы, в прошлом году, приезжали к нам. Там такая масса ландышей, что их можно просто косить. Помнится, вы сказали, что это ваш любимый цветок. Я всегда приношу большой букет к себе в комнату. Теперь я много помогаю маме. У нас в доме шьют, вяжут, пакуют посылки для раненых, для фронта. Часто приезжает молодежь, зовут в гости, но я упорно отказываюсь от всех развлечений. Вы думаете, что я жалею об этом, скучаю? Вот даже совсем нет, ни чуточки! Я жду, когда кончится эта ваша противная война (ну кому она нужна?!), все успокоится, вы опять приедете к нам и все, все будет хорошо… За рекой всю ночь поют соловьи, даже заснуть трудно… Берегите себя, смотрите не утоните…»
Совсем стемнело. Мирно, тихо спускалась, обнимала, укутывала берег и море теплая ночь. На берегу, в затихших садах, вдруг робко щелкнул первый соловей. За ним начали пробовать свои голоса сотни маленьких певцов, сидящих на веточках около своих важных подруг, в теплых гнездышках творящих великую тайну жизни, и, наконец, весь берег задрожал от могучей песни любви, устремленной к бездонному, звездному весеннему небу.
С ревом раненого доисторического чудовища, разрывая ночной мрак и туман, мчится курьерский поезд. Последний в составе поезда запломбированный багажный вагон. Пассажиры о нем не думают. В комфортабельных купе светло, тепло и уютно. У молчаливого пассажира в его вагоне темно, холодно, сыро. Мелькают станции, селения, города. Вагон грохочет, прыгает на стрелках. Скорее, скорее домой… В безлунную, бурную ночь, он, невидимый, на паровозе. Как бы чувствуя его присутствие, в ужасе душераздирающе кричит стальное чудовище. А он, внимательный, заботливый и молчаливый, смотрит в несущуюся навстречу темноту и следит за рукой машиниста, лежащей на регуляторе, как следил за руками Лациса, державшими рукоятки штурвала. Скоро кончится и этот бег, и лишь шепот берез, извечная песня родной земли, да недослышанная музыка земной жизни будут напоминать ему о прошлом в его стремительном полете к ослепительной радости вечности.
Кофейная доброго Али приютилась, затерялась в маленьком переулочке-трещине между двумя большими домами на набережной. Тишина и полумрак, мир и покой. Одна-единственная дверь в переулке – дверь кофейной. Она всегда открыта или завешена старым пестрым ковром. Куда-то вглубь уходит длинная и узкая комната, посетитель до конца не видит. Там царство Али. Оттуда он приносит свои чашечки с волшебным кофе. Несколько низеньких столиков, низкие и широкие диваны. Все это бесконечно старо, убого, следы пережитого, передуманного, большого горя, маленьких радостей. Там почти всегда молчат. Иногда кто-либо вздохнет, почтительным, тихим голосом скажет короткую фразу, не забудет прославить имя Аллаха и вновь тишина, вновь покой. Али приносит из своего таинственного царства чашечку кофе, стакан воды, блюдечко с шербетом, кальян и садится на скамеечку у двери, смотрит куда-то в переулок, что-то думает, гладит бороду, лицо у него спокойное, благостное. И так идут, прошли годы, десятилетия, сколько – не помнит Али…
Гости у Али свои, бедняки, те, которым Аллах послал испытания на земле, готовя им полную неги жизнь после их смерти в своих райских садах. Это они знают, в это верят и покорно ждут, пьют кофе у Али и тонут в сладких детских мечтах. Из портовой сутолоки, грохота и крика приходит запыленный грузчик-амбал, приносит с собой запах моря, смолы, корабля. Из соседней пекарни забегают мускулистые пекари, и кофейня наполняется аппетитным ароматом свежевыпеченного хлеба-лаваша. В углу, в тени, закутанный башлыком, сидит сухой горбоносый оборванец горец. У таких часто звенит золото в карманах. Но кому какое дело, что творится в горах. Там свои законы. Под гостеприимным кровом Али все равны, все друзья, всех привела сюда воля Аллаха.