Вернувшись из Египта в Палестину, они, как на постоянном месте жительства, остановили свой выбор на Вифлееме. Иерусалим, со всеми своими святынями, не мог привлекать к себе этих людей, искавших душевного покоя и даже чисто внешней тишины после Рима: город Давида жил той же кипучей жизнью больших центров, как и остальные столицы десятков других государств, слившихся теперь в единое тело Римской Империи.
"Если бы места Распятия и Воскресения не находились в многолюднейшем городе, где есть и курия, и казармы, и публичные женщины, и комедианты, и шуты и все вообще, что обыкновенно бывает в других городах, или если бы этот город только и посещался, что толпами монахов, то всем монахам, разумеется, оставалось бы только желать для себя подобного обиталища. В данное же время было бы в высшей степени неразумно отрекаться от мира, оставлять отечество, бежать городов, признавать себя монахом, а с тем вместе жить в еще большем многолюдстве, чем жил бы на родине. Сюда стекается народ со всего света. Город полон людьми всякого рода, и происходит такое стеснение обоих полов, что здесь принужден бываешь выносить то, чего в другом месте избегал хотя бы отчасти".
Кругом же Иерусалима, как странный контраст с его многолюдством,
лежала отверженная страна, которая уже в то время постепенно превращалась в пустыню.
"Едва малые следы руин различаем на месте сильных некогда городов. Силом, где была скиния и ковчег завета, едва являет основание алтаря; Гива — родина Саула — разрушена до основания; Рама и Бефорон и другие славные города, построенные Соломоном, стали теперь малыми деревушками".