Мэри чувствовала себя весьма раздражённой и вместе весьма преступной. Она действительно пожалела бедного охромевшего кота, когда он с плачевным мяуканьем приполз к ногам госпожи. Она раскаивалась, что прибила его так жестоко, тем более что кот доведён был до искушения собственной её беспечностью: никогда не запирала шкап, в котором хранилось съестное. Но презрительный взгляд мистрисс Дженкинс на кусок баранины превратил её раскаяние в припадок сильного гнева, и она захлопнула дверь под самым носом мистрисс Дженкинс, стоявшей в сенях и ласкавшей кота, – захлопнула так сильно, что маленький Том проснулся и начал реветь. В этот день у Мэри всё пошло не так, как следует. Ребёнок проснулся – кто же понесёт обед мужу в типографию? Она взяла ребёнка на руки, стараясь убаюкать его, и, убаюкивая, плакала, сама не зная о чём, – вероятно, вследствие отлива гневных чувств и прилива более мягких и нежных. Она снова и снова раскаивалась в том, что прибила кота; её терзала мысль, что, может быть, и в самом деле переломила ему ногу. Что бы сказала её мать, узнав, какой сердитой и жестокой сделалась её маленькая Мэри? Неужели Мэри доживёт до того, что в минуты гнева будет бить и своего малютку?