Читаем Борьба незримая (Книга 2) полностью

"Готические башни, словно крылья,

Католицизм в лазури распростер", - негромко произнес вслух Сережа.

"Ладно, довольно... Довольно, как в дьявольском лесу бродить между этими колоннами и читать стихи. "Бежать бы из-под этих сводов темных, Пока соблазн душой не овладел"... А все-таки иногда, иногда мне начинает казаться, что я мог бы понять Лунина. Но и Лунин сейчас поступил бы иначе. "Готические башни, словно крылья, Католицизм..." Ладно, passons". - Сережа резко повернулся и зашагал в сторону Невского.

"И еще эти белые тоскливые ночи... Passons, слышите, г-н прапорщик... Думать о том - нельзя. Иначе Вас очень ненадолго хватит. Г-н прапорщик, попридержите-ка свои нежные нервы!.. Юрий был прав - тысячу раз прав, и довольно об этом... Нельзя. Нельзя. Нельзя".

Сережа шел по проспекту, не видя перед собой лиц редких прохожих...

- Ржевский!! - Неожиданно громкий крик не успел дойти до него, когда кто-то крепко стиснул его в объятиях и чьи-то горячие губы с силой коснулись его щеки. - Сережка!!

Стремительная пылкость в этом страстном - куда-то не в щеку и не в губы - поцелуе обдала Сережу чем-то позабыто знакомым. - Олька! Олька Абардышев!

28

Непролазные заросли малинника сохраняют прохладу даже в полуденный зной... Вкус малинового прутика, его белая, вязкая на зубах мякоть.

Голые ноги до колен исхлестаны травой и крапивой.

Олька Абардышев сидит на корточках напротив Сережи. Олька похож на девочку: у него пепельные, крупно вьющиеся локоны, красиво падающие на воротник белой матроски, правильный овал лица, прохладные зеленоватые глаза и благородно очерченные пухлые губы.

Сейчас в Олькиных волосах торчит белое петушиное перо, подкрашенное красной акварелью.

- Соколиный Глаз, - говорит Олька, - как же все-таки быть с трубкой мира?

- Когда бледнолицый койот покинет свой вигвам, мы сможем взять все необходимое, - отвечает Сережа.

- А он наверное курит?

- Ну. Я сам видел. Тихо!

Они замирают. По гравиевой дорожке идет из дому Женя - его хорошо видно сквозь густые заросли. Женя, в белом фланелевом костюме, тонкий, элегантный и легкий, идет быстро, почти бежит...

- Куда это он так разлетелся?

- К Морозовым... У них дачный бал вечером - вот и носятся.

- Охота им...

Олька и Сережа обмениваются многозначительным взглядом. Их прямо-таки переполняет презрение к взрослому миру. Скучная и глупая жизнь. Как это ужасно - вырасти!

29

- Олька... - Обрадованный Сережа смотрел в, казалось, ничуть не изменившееся за три года лицо Олега Абардышева. - Господи, Олька, как я рад тебя видеть!

В следующую секунду Сережины нервы, казалось, помимо него самого, мгновенным и мощным усилием заставили лицо остаться неподвижным: человек, сжимающий его в объятиях, был одет в черную кожанку.

30

С Вадиком Белоземельцевым, лучшим другом детства, учившимся в царскосельской гимназии, Сережа виделся раз в год - в Крыму. А в остальное время - от Крыма до Крыма - Сережа больше всего общался с Олькой Абардышевым.

Сережа и Олька учились в одном классе, но знакомы были еще до гимназии - по дачному поселку в Останкине.

В старших классах эта дружеская связь немало удивляла самого Сережу, находившего объяснение только в известном "стихи и проза, лед и пламень"... Непременный зачинщик всех гимназических бесчинств и бунтов, необузданный, фанатически подчиненный только своему, более чем своеобразному, кодексу чести, Олька, несмотря на безмятежно-ангельское личико расхорошенького пай-мальчика, к шестнадцати годам умудрился переспать с половиной московских проституток... (Врач венерической клиники, на прием к которому Олька попал в пятнадцатилетнем возрасте, был озадачен, пожалуй, впервые за свою практику - настолько не вязался Олькин вид с целью визита.) Отношение к людям варьировалось у Ольки только между обожанием и ненавистью: безразличия не было в его натуре вообще, так же как и спокойного отношения к чему-либо. Основным объектом его ненависти было, во всех видах, "бюргерство", противопоставленное "музыкантству"... Запоем читавший йенцев и Гофмана, Олька с яростным максимализмом делил людей на "бюргеров" и "музыкантов", и это деление было единственным делением, которое он признавал. Деления на "плохих" и "хороших", "добрых" и "злых" для него не существовало. Впрочем, и само понятие добра и зла было для Ольки чем-то находящимся вне его мировоззрения.

Как-то, войдя в класс уже после звонка и получив по этому поводу соответствующую запись в дневник, Олька упал за парту рядом с Сережей... Глаза его лихорадочно блестели: он сидел словно на иголках и, отвечая с места, сделал грубейшую ошибку в отложительных глаголах.

Когда звонок наконец прозвенел, Олька оторвался от крышки парты, которую последние пять минут ожесточенно царапал сломанным пером.

- Знаешь погоди... - остановил он Сережу, сорвавшегося было мчаться в рекреационный зал.

- Ну? - Сережа уселся на парту перед Олькой.

Перейти на страницу:

Похожие книги