ГОЛОС ЕГОРА: Я жду очень многого. Я жду огромного количества всего. Жизнь до сих пор как бы нераспустившийся бутон для меня. Мне все время кажется, что жизнь так и не развернулась во всем своем блеске и великолепии. Я с самого начала общественно был заряжен на взлет. И я буду взлетать до тех пор, пока не грохнусь.
ЕГОР: …Это сейчас можно выходить голым по пояс, а тогда это было — вообще труба! Короче, как мы там вломили!..
НАСТЯ: Началось все с рисования. Такой неосознанный был процесс. Мама говорила, что я рисовала, когда у меня была очень высокая температура, болела. Это меня отвлекало очень сильно от болезни. Обычно дети плохо переносят температуру. Это мне помогало выздороветь.
Все это от чувства какой-то внутренней обостренности зависит.
Страдания обостряют талант. То есть какие-то факторы, которые обостряют чувство, — пока они присутствуют, человек развивается. Его творчество, его искусство развивается. Когда все это прекращается — все. А никто от этого не застрахован, не гарантирован. Может все это исчезнуть…
ЕГОР: Я проект задумал совершенно потрясающий. У меня есть две вещи… в принципе, я бы ему все послал, но две вещи — точно, которые должен петь Стинг. Я тебе зуб даю. Я их написал для него.
ЛОЕВСКИЙ: Как просто написать для Стинга!
ЕГОР: Да я их написал для себя!
ЛОЕВСКИЙ: Потому что Стинг — уже готовый человек!
ЕГОР: Да ты дурак! Я их написал для себя, для себя, понимаешь, я попробовал раз, попробовал два и чувствую, что вещь не вырабатывается мной…
ЛОЕВСКИЙ: Значит, ты — не Стинг?
ЕГОР: Нет. Это понятно, но я написал их…
БУТУСОВ: Так ты не Стинг?
ЛОЕВСКИЙ: А мы пришли к Стингу в гости…
ГОЛОС: Вот бы Стинга сюда сейчас, он бы проверил.
БУТУСОВ: Чего ж ты так обосрался?
ЕГОР: Обидно.
ГОЛОС ЕГОРА: Вот я мечтаю познакомиться со Стингом, человеком, который оказал на меня… ну, просто… Это как любовь. Это не мужеложство, не гомосексуализм. Я люблю его. Я чувствую его всеми фибрами своей души, я понимаю его. Я могу предсказать каждую его новую вещь, каждый его шаг, каждый поворот в его судьбе, потому что я его воспринимаю как свой. Я не чувствую себя ниже его, хуже его — я чувствую, что у меня есть друг, который не понимает того, что я существую… Вот. И я очень бы хотел с ним соединиться. Вот моя мечта.
ЕГОР: Я вам скажу: на моих глазах, я ничего не преувеличиваю, насмерть, насмерть растоптали человека одного…
ЛОЕВСКИЙ: Подожди, какая тогда разница между мной и тобой?
ЕГОР: Большая. Я велик, а ты — мелок.
ЛОЕВСКИЙ: Согласен. Я с ним согласен.
ЕГОР: Это объективная вещь.
ЛОЕВСКИЙ: В чем же заключается твое величие и моя мелочность?
ЕГОР: Мое величие в том, что я еще хочу. А ты уже смирился.
ЛОЕВСКИЙ: Чего ты хочешь?
ЕГОР: Это не важно.
ЛОЕВСКИЙ: Нет, подожди, важно! Чтобы я понял свою тщету и мелочность…
ЕГОР: Он не понимает…
ЛОЕВСКИЙ: Чтобы я понял, я должен понять, в чем твое величие и моя мелочность. Что ты хочешь? Что?
ЕГОР: Всего. Хочу красивых женщин, хочу море водки, хочу всего, хочу! Понимаешь?
НАСТЯ: Я знаю его четыре года, пятый год пошел. Так вот, на глазах он изменился, сформировался как человек: отношения, характер, привычки, страсти. Я уверена в том, что он сам себя еще не знает. Ему еще предстоит себя открыть. Человек, который хочет раскрыться, как цветок настоящий процвесть. Я думаю, у него это обязательно получится.
В конце концов, один человек другому ничего не должен. Не должен требовать, не может, не имеет права. Человек может рассчитывать только на себя самого. Я должна быть готова ко всему, чтобы потом не потеряться.
ГОЛОС ЕГОРА: Что значит любить? У нас модно считать, что это нечто такое, что не поддается определению. Есть нормальное такое прагматическое определение: любовь — это когда человек является для тебя не средством, а целью. Чисто философское определение. Я могу любить только конкретного человека со всеми его тараканами, маракасами и абрикосами. Любить человечество я никак не могу…
МАМА: Ты бы приезжал почаще.
ЕГОР: Да я бы приезжал почаще, если бы у меня было для этого время. А то загон такой, что ой-ой-ой. Я ни разу в этом году не был на Балтыме. Это смехота!
МАМА: На Таватуе.
ЕГОР: На Таватуе — другое дело. Я говорю — на Балтыме.
МАМА: А как там с Настей?
ЕГОР: Нормально. Работаем. Вот новый альбом должен записать, осенью. Нормально.
МАМА: Ну, а все-таки, как там?..
ЕГОР: Где «там»?
МАМА: На квартире.
ЕГОР: А тебе какая разница-то?!
МАМА: Все-таки интересно матери.
ЕГОР: Неинтересно. Живу и живу. Зашитый, заштопанный, постиранный. Этого достаточно.
МАМА: Игорь, надежней матери было бы, когда ты там не один. А то мать ложится и думает…