Бронкс бежал по пустынному проселку, сознавая, что его сюда заманили, что оружие в красном сарае сыграло роль приманки в ловушке. Он снова, миновав ворота с большим висячим замком, пробежал до двери на длинной стороне. Та же арматурина валялась на обочине, где гравий уже мешался с травой; этой железякой Бронкс взломал металлическую скобу, в которой висел замок, рывком открыл дверь и вошел.
Все выглядело так же, как накануне. Кажется, ничего не изменилось.
Он приблизился к грузовику и сорвал резиновые крепления, державшие пленку. Груз тоже был не тронут. Терракотовые пластины, покрывавшие дно и стены кузова, на месте, как и двести составленных вместе автоматов; верх декорирован бомбой в коробке.
Новое сообщение по рации.
Он вынул наушник из уха и отцепил рацию от пояса, чтобы лучше слышать.
Он ведь тут один.
Не только его так грандиозно одурачили. Грандиозно одурачили и тех, кто нашел полицейскую форму, остановил движение поездов и теперь докладывал об этом по рации. Они не знали того, что знал он: именно так работают криминальные мозги Лео Дувняка. Не грабителя в бегах они ищут, а человека, который сбросил кожу и стал тем, кем всегда мечтал стать: величайшим вором. И ищут они там, где он
Бронкс достал мобильный телефон, чтобы, как положено, известить руководство различных оперативных групп. Должны же они знать, кого ищут, должны понять, что искать надо совсем не там.
Но он не успел набрать номер. Потому что телефон зазвонил сам.
И на какое-то мгновение пустота сменилась ощущением, что его оскорбили. Дальше пришла злость, которая снова стала пустотой.
Ты? Сейчас?
Он почти выкрикнул его имя.
– Сэм!
Не получив ответа:
– Сэм, мать твою, скажи что-нибудь, я же вижу, что это ты! Если бы ты только знал, как я рад, я столько тебя искал, я…
– Я вижу. Все на экране мобильного, Бронкс. Сорок три пропущенных вызова.
Этот голос? С телефона Сэма?
– И ты до сих пор не понял, что твой брат не хочет разговаривать с тобой?
Голос Лео Дувняка.
– А если
Уличный шум. Это он слышал.
Бронкс крепче прижал трубку к уху.
Дувняк звонил из машины – такой заглушаемый посторонними шумами звук бывает в плохо изолированных кабинах.
– И кстати, Бронкс. Если уж мы разговариваем, я хочу, чтобы мы и увиделись. Визуальный контакт. Если ты обернешься, полукруг влево, и глянешь вверх, в угол над дверью, то заметишь камеру.
Бронкс послушался. Обернулся. Над дверью сидел глаз очень маленькой веб-камеры.
– Хорошо. Теперь я тебя вижу. Ты как будто… похудел. И небритый, как черт. Ты себя неважно чувствуешь? Может, на тебя многовато всего свалилось?
Провокация. Бронкс не обратил на это ни малейшего внимания. Он не мог позволить себе поддаться. Надо экономить силы. Эта тварь звонит не для того, чтобы оскорблять.
– И так как ты добрался наконец до моего грузовичка, ты, наверное, понял и то, что я не приду к тебе. У меня есть другое занятие. И ты уже ничего не успеешь сделать.
Бронкс не отводил взгляда от объектива: глаз, в котором притаился другой глаз. Только теперь он заметил, что камера выкрашена красным, того же оттенка, что и стена сарая.
– Но ты не расстраивайся, Бронкс. Потому что хоть ты и не встретился со мной, ты можешь оставить себе оружие, которое я позволил тебе найти. Если я не увижу того, чего не хочу видеть, и не услышу того, чего не хочу слышать.
А может, Сэм сидит рядом с Дувняком в машине, слышит все это, тоже смотрит на него?
– А я не хочу слышать по полицейской рации ни своего имени, ни имени Сэма. Хоть что-то, похожее на объявление в розыск – и оружие будет уничтожено. Если камера отключится и мой монитор станет черным – оружие будет уничтожено. Если я вдруг замечу в сарае робота-сапера – оружие будет уничтожено.
Его голос. Спокойный, неприятный. То же спокойствие, которое описывали инкассаторы и банковские служащие, пережившие смертельную угрозу. Так к ним обращались во время ограблений.
– Так что теперь, Бронкс, ты можешь заняться своим любимым делом. Побыть частным лицом, а не полицейским.
Короткий щелчок. И пустая тишина. Дувняк отключился.
Бронкс стоял в телефоном в руке и не отрываясь глядел на стену сарая. Ему бы, наверное, чувствовать себя наголову разбитым, ведь именно это предполагал спокойный голос в телефоне.
Но Бронкс не чувствовал себя побежденным.
Потому что во время этого абсурдного монолога, когда ему ставили требования и вывешивали красные флажки, начала обретать форму некая новая мысль. Мысль о том, как ответить на вызов. Он не станет делать того, что ожидает человек, наблюдающий за ним через линзу камеры.
Грузовик почти упирался в изрисованную бетонную стену, сквозь отверстия в которой можно было заглянуть по ту ее сторону.