Останавливаясь у практически потухшей вывески, я долго смотрела на вычерченные на ней буквы. Но по правде говоря, на название нарисовавшегося передо мной бара мне было плевать. Мне хватало и того, что на двери была табличка, на которой крупным жирным шрифтом было написано: Круглосуточно. Да, это определённо мне подходит.
Вваливаясь в полупустой бар на шпильках и в чёрном платье чуть ниже колена, сразу плетусь к барной стойке. Усаживаясь, достаю из лифчика припрятанную тысячную купюру, приковывая внимание молодого бармена.
— Я прошу прощения. — Вялым от усталости голосом, я подзываю парнишку к себе, прижимая купюру ладошкой к столу и медленно подсовывая ему. — Можно сделать так, чтобы плавными, размеренными шагами, я отправилась в алкогольное забытие?
Не могу сказать, что взгляд его был одобряющим, но работа есть работа. Да и мне, честно говоря, плевать, что он подумает. Он тут и не таких видит, я уверена.
Выстраивая передо мной стопку за стопкой, он удивляет меня каждый раз разными напитками, от которых, признаться, гримаса на моём лице принимает всё новые и новые формы. Но я тут не для эстетического удовольствия. Я просто хочу накидаться. Я заслужила.
Со счета стопок я сбилась вот уже час как. На моё же счастье никто не решался ко мне подкатить. Тем и лучше. Глубокой ночью буднего дня в этом баре остались, по всей видимости, самые стойкие. В лице меня, какой-то мадам, неспешно растягивающей бутылку текилы, и пары местных алкашей, которым на вид было далеко за пятьдесят.
— А можно...мне... — стараясь сконцентрироваться не только на своей речи, но и на выставленном пальце собственной руки, я с до жути важным видом рассматриваю букет алкогольного разнообразия за уставшим барменом. — Ну... ну чего-нибудь.
Громко икаю, прекрасно понимая, что под названием “чего-нибудь” мне бы хотелось видеть большую, тёплую кровать.
— А по-моему, тебе уже хватит.
Я смотрю на бармена, уже было собираясь открыть рот и возразить, но с откровенным удивлением замечаю, как его губы даже не шевелятся. Чего не скажешь о глазах. И смотрит он определённо за мою спину.
— Чего? — прикладывая все усилия, я смотрю через плечо. И я всё ещё надеюсь, что это глюк. Ну, или белочка. Блондинистая такая белочка в лице моего одноклассника. — Бля-я-я...
— Да, тебе определённо хватит. — Без лишних комментариев, он как-то по-хозяйски берёт меня под руку, стаскивая со стула и тут же встречаясь с волной моего возмущения.
— Чего ты себе позволяешь? — всё ещё икая, я гордо задираю голову, но ма-а-ленькая искорка вспыхнувших внутри меня эмоций кричит, что я не так уж и злюсь его появлению. — Ты мне не хозяин, не указывай, что мне делать!
Боже, и представить боюсь, что сейчас думает обо мне бармен. Со стороны это наверное выглядит так, словно малолетняя пьянчужка в моём лице является той ещё обузой для парня, героически отыскавшего её глубокой ночью среди разнообразия баров.
— Да отцепись ты! — всё же вырываюсь из его рук, уже самостоятельно шагая к выходу.
— Серьёзно? — он вдруг останавливается, слегка повышая голос. — Ты действительно думаешь, что нахуяриться до зелёных чертей в опасном районе, ещё и ночью — хорошая идея?
— Так... — останавливаясь всего в метре от входной двери, я поворачиваюсь. Почти без запинки, но поворачиваюсь. — Последние несколько дней мне дались тяжко. Повторяю — тяжко. — Стоя на месте со скрещенными на груди руками, он внимательно слушает, чем я, собственно говоря, и пользуюсь. — Сегодня я похоронила собственную мать, которой едва за тридцать перевалило! Мой отец сейчас чёрт пойми где, трясёт своим хреном направо и налево, наверняка даже не зная, как зовут мою сестру. Если моё имя он ещё вспомнить в силах! Но мне нельзя расслабляться, ибо я должна сейчас быть для своей сестры всем! Опорой, поддержкой, да всем, чёрт возьми! А кое-кто ещё и считает, что я должна быть для него личной девушкой на побегушках! — с каждым предложением я закипаю всё больше, демонстративно выставляя руку и тыкая пальцем себе куда-то в область переносицы. — Так что просто посмотри на моё лицо! — прикладывая, как мне на тот момент кажется, весь свой актёрский талант, я стараюсь скорчить как можно больше жалостливую мордашку. — Это я пытаюсь изобразить, насколько сильно меня волнует мнение человека, который в хуй не ставит желания других, и который на этом же хую вертел хоть какие-то нормы морали!
Его лицо вытягивается от изумления, а я, замечая на себе взгляды всё ещё сидящих в баре людей, вдруг встряхиваю головой, отмахиваясь и направляясь прочь от этого заведения. К слову, дверью бара я хлопаю так, будто это она виновата во всём, что происходит в моей жизни.
Свежесть ночного ветра приятно обдаёт кожу, и я просто иду. Иду, ровным счётом не замечая вокруг ничего. Я даже сказать сейчас не могу, иду ли я по асфальту, по траве, или того лучше — по лужам, оставленным после собя проливным дождём.