Карл поблагодарил мать и, за минуту проглотив завтрак, побежал в свою комнату одеваться.
– Куда ты в такую рань? – удивился отец, выходя из комнаты. – Еще темно.
– У нас сегодня в редакции внеочередная планерка, будем нового зама выбирать всем коллективом, – на ходу соврал Дубинин.
– Хорошо было бы, если бы эта должность досталась тебе, – проворчал отец, но Карл уже не слышал его – схватив с вешалки куртку, он выбежал в подъезд и захлопнул за собой дверь.
– И в кого он такой? – с сожалением покачал головой Дубинин-старший, обращаясь к жене. – Ни капли самолюбия. Так и будет всю жизнь на побегушках. Утром – на работу, вечером – с работы.
Однако Карл отправился не в редакцию, а прямиком на чердак – там он, не обращая внимания на многолетнюю пыль, принялся отодвигать многочисленные коробки и тюки с вещами, которые жильцам многоквартирного дома было жалко выбрасывать, и поэтому они затолкали их сюда, где они не мозолили бы им глаза. Наконец в самом дальнем углу он обнаружил то, что искал, – две коробки неопределенного цвета, на которых Карл узнал собственный автограф, обозначавший его как единственного и бесспорного хозяина всего этого богатства.
Он достал из кармана складной нож и разрезал старую клейкую ленту. Прежде чем заглянуть внутрь, на некоторое время закрыл глаза, чтобы оживить в памяти полустертые воспоминания. Впрочем, это оказалось несложно – вещи, когда-то столь важные для него, с радостью проявились в его голове, словно только и ждали удобного случая, чтобы вновь обрести прежнюю власть над хозяином. Старые фотографии, письма, отправленные когда-то кем-то кому-то, разукрашенные вручную шахматные фигурки из старинных наборов – ему показалось, будто он снова держал их в руках. Дубинин открыл глаза: несмотря на то что он был готов встретиться со своими воспоминаниями лицом к лицу, уверенности в том, к чему это приведет, у него не было, но отступать было некуда. Да и незачем.
Оглядевшись в поисках куска материи, которой можно было бы застелить пыльный пол, и не найдя ничего подходящего, Карл снял куртку и кинул ее себе под ноги. Затем, стараясь ничего не пропустить, начал бережно раскладывать артефакты, поочередно разглядывая каждый из них. Большинство не представляло никакого интереса – так, вещи с историей, к которым он всегда испытывал определенную слабость, но кое-что привлекло его внимание. На старой, пожелтевшей от времени фотографии он увидел человека, который показался ему знакомым. Подойдя к небольшому чердачному окну, он более внимательно изучил снимок и изумленно моргнул. На первый взгляд на карточке не было ничего особенного – так, дом, из окна которого выглядывал мужчина и дружелюбно улыбался фотографу. Однако интересной была надпись на обороте: «BdB 1905 Paris». БдБ? Что там говорила старуха? Бертран де Бо? Как такое вообще возможно?
В следующий момент изображение будто ожило, и на Карла обрушилась волна образов и ощущений. Он ясно видел перед собой улыбающегося месье Фурнье, владельца пекарни, располагавшейся на первом этаже гостиницы, в которой он жил. Усатый мужчина с улыбкой протягивает ему фотокарточку:
– По-моему, месье де Бо, получилось на редкость удачно. Я, конечно, любитель, но это – один из лучших снимков, которые мне приходилось видеть. Во всяком случае, он будто живой.
Картинка, конечно, так себе, думает Бертран. Фокус наведен неидеально, да и сама композиция оставляет желать лучшего, но вслух произносит:
– Великолепная работа, мой дорогой Жак! Я и не подозревал, что рядом со мной живет настоящий художник.
– Ну, скажете тоже, – засмущался пекарь, но было видно, что похвала ему приятна.
Вывалившись из фотографии спиной назад, Карл покачнулся и едва не упал, но удержался на ногах и впился глазами в лицо, которое показалось ему знакомым. Нет, это был не он – совсем другие черты, никакого сходства. Отложив фотографию в сторону, он принялся лихорадочно сортировать все, что было в коробах, на то, что не вызывало у него никаких ассоциаций, и вещи, на которые реагировала его тактильная память.