В Таборе бойцы были информированы лучше, чем Кефалин ожидал. И даже гораздо лучше, чем сам Кефалин, который видел проверку собственными глазами. Говорили, что Таперича уже оформляет в Пльзене увольнение, капитан Гонец сошёл с ума, старший лейтенант Гулак вскрыл себе вены, а замполит Оржех эмигрировал в Западную Германию. Кефалину пришлось потрудиться, чтобы развеять эти слухи.
— Послушайте, Кефалин, — обратился к нему лейтенант Троник, — Что вы на всё это скажете, как комсомолец?
— Мне, как комсомольцу, на всё это сказать нечего, — ответил Кефалин, — и при проверках меня никто ни о чём не спрашивал. Скорее, мне указали, чтобы я сидел в уголке, как та куколка, которую найдут[46]
.— Я думаю, что всё было правильно, — произнёс замполит, — и что такая проверка, такой свежий ветер, какой подул в Непомуках, должен подуть везде. Будем откровенны, Кефалин, офицерские кадры во многих случаях не имеют того уровня, какого хотелось бы. Не только на Зелёной Горе, но и на различных объектах. Представьте себе, например, что товарищ министр Чепичка лично встретил бы старшего лейтенанта Мазурека?
— Я бы ему такого не пожелал, — сказал Кефалин.
— Я тоже нет, — согласился Троник, — Но я, хоть я и не злорадный человек, желаю такую встречу товарищу Мазуреку. Скажу вам честно, Кефалин, с этим человеком день ото дня все хуже. А какой командир, такая и часть. Если распускается командир, неудивительно, что распускаются и его подчинённые. Ситуация в подразделении такова, что товарищи без увольнительных целый день болтаются, пьянствуют и нападают на гражданских лиц. Ряд товарищей мочится из окон на улицу, а рядовой Петранек даже справил нужду в сумку от противогаза. Кто должен вмешаться в ситуацию, если не командир? Я попытался, хотя я всего лишь заместитель по политической работе. Брал на себя задачи, которые мне не свойственны. Чем всё кончилось, вы видели сами. Рядовые Цина и Мацек меня избили, унизили, и подали плохой пример остальным. Они должны были быть наказаны как можно строже, однако командир батальона — и как теперь выяснилось, плохой командир — по сути, встал на их сторону. В такой ситуации я ради Мазурека и пальцем не шевельну. Что до меня, пусть хоть подожгут казарму, меня это не касается.
— Я думаю, что казарму никто поджигать не будет, — предположил Кефалин, — Сейчас, когда осталось всего пару недель до гражданки, перед подобным скотством кто угодно задумается.
— Если бы вы только не ошибались, Кефалин, — сказал лейтенант, — Именно в этот период у некоторых товарищей сдают нервы и дисциплина снижается. Надо было бы ввести в части хотя бы такую дисциплину, какая принята у пожарных или у «барачников[47]
». Но с Мазуреком говорить невозможно. Его единственная забота — как не получить оплеуху от жены.— Вы думаете, что Мазурек с нами дотянет до конца? — спросил Кефалин.
— Слишком многого вы от меня хотите, товарищ, — хмыкнул замполит, — В любом случае я вижу ситуацию в чёрном цвете. Боюсь, что нам предстоит пережить ещё немало неприятностей.
Лейтенант Троник не преувеличивал. Ситуация в части была прямо катастрофическая.
Прогрессивнее всех в это время был кулак Вата, который постоянно повторял:«Пресвятая Мария, парни, не дурите, ведь это же ваше будущее. Вот увидите, приедут за нами, соберут всех, как воробьёв, и вкатят по десять лет. Ведь так же нельзя!»
— Дружище, это всё еще ничего! — пугал его Саша Кутик, — Крутые парни ещё не развернулись на полную, но уже собираются. Ты ещё такое увидишь, чего никогда не видал!
— Дурни вы, — рыдал кулак, — Что ж вам, всё равно, что с вами будет? Я хочу вернуться домой!
— Удача любит смелых, — поучил его Кунте, — Мы тут как раз готовим одну новую игру, под кодовым названием»изнасилование девственниц». Надеюсь, ты к ней присоединишься.
Кулак тяжело вздохнул и завалился на койку. Кое-кто посмеивался над его трусостью, но он знал своё. Жизнь кулака в народно–демократической республике — это вам не веселая прогулка по цветущему парку.
Старшина Блажек, специалист по операциям с увольнительными, был вынужден в эти времена разложения и анархии снизить цены. Будучи умным человеком, он стал выдавать пустой бланк с печатью по цене одного дня, и по–прежнему неплохо зарабатывал.
В первые же выходные Кефалин тоже решил съездить домой. Вместе с Кунте, Кагоуном, Дочекалом и несколькими прочими он взял пустые увольнительные, чтобы подписать их именами несуществующих офицеров. В эту минуту Кефалину, как и великое множество раз до того, пришла в голову идея.
— Давайте устроим испытание на смелость, — предложил он остальным, — каждый сдаст в банк десятку, и кто напишет себе в увольнительную самое высокое звание, тот заберёт всю сумму.
Идея пришлась по вкусу, несколько бумажек по десять крон отправились в предоставленную Кунте пилотку.
— Итак, господа, начинаем, — объявил Кутик, — я в невыгодном положении, потому что мне с этой бумажкой придётся ехать до самого Броумова.
Он задумался, и на место подписи командира, разрешившего отъезд из части, написал»Подполковник Матейс».