– Пацаны, а ему нравится! – хохотнул Уйгур. – В натуре, нравится! В мастерской по заказу сделали. С душой, зацени. Сталь, позолота. Сзади застежка, можешь на себе носить или на стенку повесь, дело хозяйское.
– Ну спасибо, пацаны, – растроганно сказал я. – От души, правда…
Публика, оживленно переговариваясь, покинула каморку. Я сидел за столом, разглядывал подарок. Звезда мне нравилась, черт возьми! На груди носить, конечно, моветон, но стать украшением офиса она могла. Я встал, чтобы временно убрать звезду в сейф. В каморку заглянул Гарик Дадаев.
– На минутку, Шериф?
– Заходи хоть на две.
– И от меня отдельно прими. – Дадай протянул мне тонкую папку. Он заметно волновался. – Не знаю, как сказать, Шериф… Можешь в морду мне за это дать, можешь не давать, сам решай. Но что сделано… в общем, то сделано.
– Заинтриговал. – Я осторожно открыл папку. В ней лежал единственный лист формата А4. Бумага была белая, плотная. В горле пересохло. С наброска, сделанного карандашом, на меня смотрела Гульнур. Как живая! Лицо было выписано до последней детальки. Этот рисунок был лучше любого фото! Гульнур смотрела грустно, хотя и улыбалась. От нее невозможно было оторваться. Защемило сердце. Художник талантливо передал всю глубину ее глаз, загадочную улыбку Джоконды, овал лица, волосы, струящиеся с плеч. Такое ощущение, что Дадай хорошо ее знал. Но он не мог знать Гульнур, видел ее только раз, от силы два – на танцах в клубе, при отвратительном освещении. И чтобы так запомнить ее лицо…
– Блин, Дадай, ты гениален… – зачарованно пробормотал я.
– То есть в морду не дашь? – оживился Дадай.
– Издеваешься, какое в морду? – Чувства нахлынули, дышать стало трудно. – Спасибо, дружище… – Я обнял Дадая от избытка эмоций, оттолкнул. – Все, давай, топай, хочу один побыть…
Подаренный рисунок я вставил в офисный файлик и повесил дома напротив кровати. Сидел полвечера, смотрел. Сердце сжималось, в горле стоял колючий ком. Видимо, следовало дать Дадаю в морду. Боль к середине июня стала стихать, рана на сердце покрывалась рубцами. А теперь все начиналось заново – невыносимо гнобила тоска…
На следующий день поймали дилера, торгующего в районе наркотой. Иногда его здесь видели – мужик лет тридцати пяти, невзрачный, лысоватый. Подобную публику пацаны не трогали, на вид типичный люмпен, что с него взять? Фигура же оказалась сложнее, чем представлялось. Девчонка одного из парней заметила, как он прячет пакет за гаражами, быстро проверила, что там интересного. Оказалось, что белый порошок, явно не сахарная пудра. Гонца взяли на выходе из района, когда он собирался пересечь дорогу. Отбивался, кричал, что будет жаловаться в милицию. Потом стращал пацанов, тащивших его гаражам за школой, всевозможными земными и небесными карами, ссылался на грозные силы, стоящие у него за спиной. Я подошел, не поленился. Этот жалкий человечек нервно дергался, его глаза воровато бегали. В сумке обнаружили еще несколько пакетиков с порошком.
– Ба, да это же герыч, – попробовав на вкус порошок, заявил пацан с погонялом Шемяка, обучающийся в свободное от «мотания» время в химико-технологическом техникуме.
– Не трогайте, отдайте, – стал умолять пойманный с поличным преступник. – Вы представляете, сколько это стоит? Да вас же в порошок сотрут…
Этот дурень так и не понял, куда пришел. Все, что нашли, развеяли по ветру, втоптали в землю, а дилера бил лично я, причем долго. И никаких угрызений совести при этом не испытывал. Наркомании в СССР как бы не было, и вдруг появилась. Причем в больших масштабах. Наркота калечила людям жизни, от нее умирали пачками. Я старательно превращал физиономию торговца в отбивную. Глаза стали щелочками, рожа распухла, с разбитых губ сочилась кровь. Оба уха превратились в пельмени. Он плакал, умолял не бить и на завершающем этапе, похоже, перестал чувствовать боль.
– Адрес на нашем районе, – потребовал я. – Ты же знаешь, для кого носишь?
Поначалу он выкручивался, завирался, но когда я сломал ему половину пальцев на руке, раскололся. Мы отправили его восвояси, добивать не стали – было ясно, что больше он сюда не сунется.