Читаем Что с тобой случилось, мальчик? полностью

Каждый раз, когда ты уходил на занятия к Крамеру, я искал зелёную папку. Перерыл весь дом. Пока не нашёл её в кладовке на полке, где ты держишь коробки с корой и удобрениями для своих орхидей. Она лежала в старом портфеле с дедушкиными грамотами первых пятилеток, удостоверениями о награждении медалями и орденами. В папке оказались копии писем и телеграмм в защиту Сахарова и каких-то священников. Статьи о том, что люди у нас в государстве бесправны. Что все дела решаются взятками.

Я сразу понял: все это правда. Вспомнил интернат для идиотов, вспомнил, как мать делала подарки учителям, как меня засадили в мусорный бак.

Правозащитники, вот кто они были. Игорь и Тоня. Под этими документами стояли ещё подписи многих людей. А вот твоей не было. И крамеровской тоже.

Но ведь вы все считались друзьями! Я ничего не мог понять. Думал об этом и дома, и на уроках.

Пристрастился с тех пор слушать радио. Как ни забивали глушилками, кое-что прорывалось.

В тот вечер, когда передали, что Игорь получил два года лагерей и три года ссылки, а Тоня пять лет ссылки, я вытащил из кладовки зелёную папку и вошёл к тебе в комнату.

Как назло, у тебя оказался больной. Из-за приёмника я даже не услышал, что кто-то пришёл. Какой-то деревенский старик. Бородатый. В валенках. С перевязанной шеей.

Ты увидел, что у меня, даже в лице изменился. Вырвал из рук папку, крикнул:

— Выйди вон!

Ну, вышел я. Хотя грубо так говорить родному сыну. Старик, наконец, ушёл. Ты затворил за ним. И явился за мной. Дедушка спал. Ты поманил меня пальцем, завёл в свою комнату с этой орхидейной оранжереей, плотно закрыл дверь. Отключил телефон.

Черт меня дёрнул за язык. Я спросил:

— Боишься, трус?

И тут началось. Тут-то ты показал себя. Потребовал дневник, увидел там двойки.

Я ведь вовсе не за тем к тебе заходил. Я хотел понять про Тоню и Игоря, про то, как ты можешь спокойно разводить свои орхидеи, в то время как их осудили. Ни за что. Повторяю: весь мир об этом только и кричал. О них да ещё о Сахарове. Сообщали, что люди на Красную площадь выходили. С плакатами в их защиту.

Ты не давал слова сказать. Говорил, что я совсем не учусь (и это была правда), что не помогаю тебе по дому (и это тоже была правда), что не хочу пуговицы себе пришить (тоже правда), что завуч требует, чтоб после восьмого класса меня забрали в профучилище.

Говорил, что не имею никакого права лезть во взрослые дела, совать нос в эту папку. Что Игорь и Тоня действительно герои. А ты должен во что бы то ни стало выжить, чтобы написать, закончить роман, который для людей важнее, чем любые диссидентские подвиги. Что именно поэтому Игорь и Тоня не втягивали тебя, не приносили на подпись телеграммы и заявления.

— Как же люди прочтут твой роман, если его всё равно не напечатают?

— Не знаю, — сказал ты. — Не знаю.

— Тогда дай почитать мне.

— Обойдёшься, — ответил ты. — Он ещё не окончен. А кроме того, не поймёшь.

— Крамеру читаешь, а мне не прочёл ни страницы… Почему это не пойму?! А если ты пишешь всякую чепуху, в то время как твоих друзей сажают?

И вот тут ты заорал. Чтоб я забыл о романе. Об этом разговоре. Об этой папке. Чтоб перестал слушать иностранные передачи и занимался своим делом. И немедленно ложился спать.

— Ну и сиди со своими орхидеями! — вот как сказал я тогда.

Выходя из комнаты, хлопнул дверью и понял раз и навсегда, что ты не хочешь принимать меня в свою взрослую жизнь, чего-то недоговариваешь. А раз так, я сам стану борцом за права человека! И в этом моё призвание!

С тех пор ты совсем перестал говорить со мной о самом интересном для меня, прятал свои бумаги. Заботился только о том, чтоб мы с дедушкой были сыты и одеты. Будто только в этом смысл жизни.

А я стал слушать тайно разные «голоса», накрывшись с головой одеялом. Стал вместо мультиков и кинофильмов смотреть по телевизору программу «Время». Заинтересовался политикой.

Ходить в школу стало совсем неинтересно, тем более высиживать на комсомольских собраниях. Меня заставили вступить в комсомол, я ни за что не хотел. Тогда все та же наша классная руководительница как-то оставила меня после уроков, спросила:

— Куда будешь поступать после школы?

— В Институт международных отношений.

Она удивилась, потом сказала:

— Тем более. Туда, не будучи комсомольцем, не попадёшь.

И я вступил в комсомол. Из корыстных, так сказать, побуждений.

Ну и потом они дали мне кое-как окончить восьмой класс, чтобы опять же не портить ихних показателей, вызвали тебя и заставили забрать из школы. Они откуда-то знали, что я состою на учёте в психдиспансере.

К тому времени я уже понял, что с этим учётом мне никогда в жизни не поступить ни в какой МГИМО.

И тогда ты запихнул меня в медучилище. Мне было всё равно, хотя я сам, перелистав все эти справочники, которые ты мне подсунул,, выбрал медицину. Думал, по крайней мере там не будет проклятой математики. Оказалось, всё равно надо пройти всю программу девятый–десятый классы. Только это было ещё не моё страшное. ^ Когда я находился в Грузии, в этой психбольнице, и особенно когда лежал там больной в изоляторе, вспоминались многие странные вещи.

Перейти на страницу:

Похожие книги