Читаем Да, Смерть!.. (СИ) полностью

1) Вас не устраивает считать меня высшим над вами существом. И вы начинаете делать вид, что я вообще нечто другое. Я и случайность, и ошибка Природы, там, и кто угодно, но нечто принципиально иное, чем вы. Это принципиально для вас, потому что иначе выходит, что я прав, говоря, что вы — всего лишь мои отражения, и это так только потому, что я по Слабости собственной, свойственной одноврЕменно с Силой любой божественной субстанции, это допускаю. То есть, если не отгораживаться от меня, не проводить чёткую грань между вами, якобы нормальными людьми, и мною, сумасшедшим, то выходит, что я прав, как правы и вы, все мои иллюзорные части. Прав уже потому, что самым подлым на ваш взгляд образом не отрицаю и любой из ваших правот. (О, да, правот! Почти «блевот». «Скажите, вы — поэт? — О, нет…»)

2) Посыл тот же. (То есть, в сущности, тоже на хуй, но на иной… гм, манер.) Вас не устраивает считать меня высшим над вами существом. И вы начинаете делать вид, что я и вовсе не человек и не имею с вами ничего общего. И всё, что применимо к вам, неприменимо ко мне и наоборот. То есть я просто такая больная и бедная, по сути, достойная всякого сострадания, нервная, вконец пизданувшаяся от нервного напряжения обезьянка. И я, повторяю, не то, что не высшее существо, но даже не равное вам по разуму. Ибо что есть, блядь, Разум, как не умение, блядь, «рассудку страсти покорять»? И вот вы приходите к выводу, что надо деловито и спокойно мне просто объяснить, что я такой же как вы, в принципе, но вот там у меня было детство трудное и так далее.

Кстати, о фрейдизме. Это не у меня было трудное детство, а у него. И не у вас. А именно у него. Иначе — авторами теории либидо, — которая, кстати, в основном разработана вовсе не Фрейдом, блядь, невежды ёбаные, а учеником его Карлом Юнгом, о чём Фрейд, кстати, пишет в своей работе «Я и Оно» и там же, кстати, досадует, что ему какую-то хуйню приписали, — были бы вы.

Остаётся только открытым вопрос, для чего у него было трудное детство. То есть, что есть следствие, а что — причина. С точки зрения линейной концепции времени, да, причина возникновения фрейдизма — это детство Фрейда и его отношения с девочками, начиная с «евойной» матушки. Но вы бы уж лучше сначала поговорили с современными физиками, а они-то уж о линейности/нелинейности времени побольше не-физиков знают. Хотя, конечно, всегда можно сказать, что те из них, кто особенно воодушевленно будет дискутировать о нелинейности времени, наверняка всё детство продрочили хуйки свои детские на мамок, да на старших сестёр.

Объясняя мне во имя спасенья себя от несомненной моей правоты, что я такой же мудак, как и вы, вы неизменно начинаете расшифровывать общее для нас обоих (меня и вас) понятие «мудак». И для этого начинаете натурально рассказывать мне, о том, какие же вы мудаки, неизменно приговаривая «как и ты, собственно», «как и у тебя, надо полагать», «согласись». Да не согласен я! Да не так у меня! А у вас всё так только потому, что на самом деле у вас всё, как у меня, только вы всё себе врёте. Я тоже себе вру, да, согласен. Но я же знаю, что я себе вру. А вы не знаете, что за всю свою так называемую взросло-зрелую жизнь не сказали ни слова правды даже самим себе.

Так и выходит, что мы похожи только в одном, но этим вообще кто угодно похож на кого угодно, и даже что угодно похоже на что угодно.

Так например, я вру себе, что я человек.

И вы врёте себе, что вы люди…

Многозначно? Софистика? Ничего опять не понятно? Ну так я же предупреждал вас, что мы не одно и то же. Мне вот, например, всё понятно.

12


Я тут почитал + — гранки романа своего «Я» с подзаголовком «клаустрофобическая поэма» и опять позавидовал сам себе. Это произошло потому, что даже игра в печатный текст производит большее впечатление, чем самый что ни на есть текст рукописный, ежель даже и писан он сразу в компьютер.

И причина того, что ни A ни даже E не приемлют (о Марковском уж и не говорю) идеи не то, чтоб уж и исключельно (не опечатка! (прим. гур)) моей, в плане всеобщего «Я», состоит only в том, в чём состояла также причина органического неприятия насильно вводимых на русской кухне Первым Петром салатов. Не могли нормальные русско-татары (а не монголы вовсе, в чём здесь согласен я со Львом Гумилёвым) представить себе, как это возможно: жрать горох, не щедро наваленный в ржавую миску один к одному (в смысле, к зёрнышку) и неразмельченный картофель (за глаза называемый в оное время «чёртовым яблоком») в, соответственно, отдельной ж посуде, а за раз и то и другое сразу, да и к тому же не в виде попеременного зачёрпывания из двух разных куч, а скрупулезно, как это свойственно «немцам», смешЕнный друг с другом. Вот и всё. И не хуй тут ничего уж боле изобретать! В этом-то вся и проблема.

Перейти на страницу:

Похожие книги

1. Щит и меч. Книга первая
1. Щит и меч. Книга первая

В канун Отечественной войны советский разведчик Александр Белов пересекает не только географическую границу между двумя странами, но и тот незримый рубеж, который отделял мир социализма от фашистской Третьей империи. Советский человек должен был стать немцем Иоганном Вайсом. И не простым немцем. По долгу службы Белову пришлось принять облик врага своей родины, и образ жизни его и образ его мыслей внешне ничем уже не должны были отличаться от образа жизни и от морали мелких и крупных хищников гитлеровского рейха. Это было тяжким испытанием для Александра Белова, но с испытанием этим он сумел справиться, и в своем продвижении к источникам информации, имеющим важное значение для его родины, Вайс-Белов сумел пройти через все слои нацистского общества.«Щит и меч» — своеобразное произведение. Это и социальный роман и роман психологический, построенный на остром сюжете, на глубоко драматичных коллизиях, которые определяются острейшими противоречиями двух антагонистических миров.

Вадим Кожевников , Вадим Михайлович Кожевников

Детективы / Исторический детектив / Шпионский детектив / Проза / Проза о войне
Адриан Моул и оружие массового поражения
Адриан Моул и оружие массового поражения

Адриан Моул возвращается! Фаны знаменитого недотепы по всему миру ликуют – Сью Таунсенд решилась-таки написать еще одну книгу "Дневников Адриана Моула".Адриану уже 34, он вполне взрослый и солидный человек, отец двух детей и владелец пентхауса в модном районе на берегу канала. Но жизнь его по-прежнему полна невыносимых мук. Новенький пентхаус не радует, поскольку в карманах Адриана зияет огромная брешь, пробитая кредитом. За дверью квартиры подкарауливает семейство лебедей с явным намерением откусить Адриану руку. А по городу рыскает кошмарное создание по имени Маргаритка с одной-единственной целью – надеть на палец Адриана обручальное кольцо. Не радует Адриана и общественная жизнь. Его кумир Тони Блэр на пару с приятелем Бушем развязал войну в Ираке, а Адриан так хотел понежиться на ласковом ближневосточном солнышке. Адриан и в новой книге – все тот же романтик, тоскующий по лучшему, совершенному миру, а Сью Таунсенд остается самым душевным и ироничным писателем в современной английской литературе. Можно с абсолютной уверенностью говорить, что Адриан Моул – самый успешный комический герой последней четверти века, и что самое поразительное – свой пьедестал он не собирается никому уступать.

Сьюзан Таунсенд , Сью Таунсенд

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Проза прочее / Современная проза