Ты удивлена, растеряна, потрясена. Мне очень жаль, я этого не хо тел, я и сам не знаю, чего хотел, чего ждал. Наверное, чтобы ты меня обняла, крича и плача от радости, чтобы упала без чувств, но только не этого. Я не хотел увидеть в твоих глазах страх. Ненависть. Отвращение. Испуг.
- Не надо было сразу тебе говорить, ты этого не ожидала, прости меня, прости, мне очень жаль.
У него на глазах слезы, он еще совсем молод. С другой стороны, если он действительно тот, за кого себя выдает, ему не может быть больше девятнадцати.
- Кто ты? Чего тебе от меня надо? - спрашиваю я хриплым голосом. В голове постепенно проясняется. Деньги. Все дело в деньгах - как всегда.
Он садится на пол рядом со мной, скрестив ноги и опираясь локтем на хрустальный столик. Ведет он себя раскованно, не стесняется. А я совсем растерялась.
- Я хотел с тобой познакомиться.
- Зачем? - голос у меня звучит резко, резче, чем мне бы хотелось.
- Интересный вопрос, мама, - говорит он с серьезным лицом и отсутствующим взглядом, но я-то знаю, что он надо мной издевается. - Зачем знакомиться с матерью, которая бросила тебя сразу после рождения?
- Откуда ты знаешь, что это я? Откуда ты это знаешь?
- Знаю, потому что таков закон. Дорогая мама, когда исполняется восемнадцать, человек имеет право знать, из какого он вышел чрева. Тебе нравится слово "чрево"? Я учусь в университете, я тебе не мужлан, не Кончеттин жених или кто там еще. Родители меня хорошо воспитали. Мне повезло.
Я злюсь, я чувствую злость, злость закипает, потому что все идет не так, как я себе представлял, как надеялся. Ты глядишь на меня искоса, и я тебе враг.
Сейчас у него злая улыбка. Что он здесь делает? Что ему от меня нужно?
Я снова его об этом спрашиваю. Он встает на колени, его лицо приближается к моему.
- Я хотел взглянуть тебе в лицо. Любопытно было, вот и все. Увидеть, похожи ли мы с тобой. Я столько лет думал об этом. Сначала все не решался: узнавать или не узнавать, стоит ли? А потом, когда мне назвали твое имя: разыскивать ее или не разыскивать, и что я ей скажу, и зачем мне все это надо? В конце концов, я решил, что хочу увидеть тебя и, может, даже причинить тебе боль. Собрал сведения, позвонил кое-кому, особенно мне помог один человек, и вот я здесь. - Он сел на пятки, опустил глаза и тихо повторил: - Хотел причинить тебе боль, сам не знаю зачем.
- Деньги? Тебе нужны деньги? Я дам тебе, сколько нужно, только уходи. ^
- Опять? Я опять уйду - уйду навсегда? Ты этого хочешь, мамочка?
- Не называй меня так! Я же была девчонкой, что ты понимаешь!
- А я был новорожденным, ТЫ это понимаешь? - орет он и поднимается на ноги, а я врастаю в кресло.
Сейчас ты и вправду меня разозлила, мама. Деньги, ты предложила мне деньги, деньги в обмен на любовь, которую я зря дарил тебе все эти годы. Деньги в обмен на мечты, рисунки, мамины слезы, грязные простыни, фантазии, розыски, мою неблагодарность и печальные глаза отца. Ты предложила мне деньги за все это и за жизнь, которую я по-настоящему не прожил, потому что все время ждал, когда же познакомлюсь с тобой.
Сейчас я и вправду зол. Я хочу причинить тебе боль. Наверное, я так и сделаю, но сперва мне нужно выговориться, я хочу все объяснить.
Сейчас он говорит негромко, воспитанным и почти нежным голосом. Он объясняет.
- Я думал, что, когда увижу тебя, наваждение пройдет, я решу: это просто недалекая шлюха, которая однажды легла в постель с мужчиной, забыв о предосторожности, и вообще мне повезло. Знаешь, почему мне повезло? Родители меня любят, они хорошие люди, они научили меня уважать себя.
Меня- то и этому не научили, думаю я, но ему об этом сказать не могу. Он обходит комнату, дотрагивается до вещей, выглядывает на террасу, говорит: "Вид чудесный!". Потом направляется обратно ко мне, а я сижу и жду.
- Мне все еще хочется причинить тебе боль, но вместе с тем так хочется тебя обнять, хочется, чтобы ты мне что-нибудь подарила, ведь сегодня для меня особенный день. Я и сам не понимаю, с ума я сошел или просто счастлив.
Он падает на колени, протягивает ко мне руки и начинает плакать.
- Мама, - говорит он, обнимая меня и кладя голову мне на грудь.
Это последнее слово, которое он успевает произнести, потому что хрустальная пепельница, которую я зажала в руке, опускается и разбивает ему череп. Височная кость перекашивается, я бью снова и снова, крепко прижимая его к себе, плечо само поднимается, рука бьет и уходит вглубь, бьет и уходит вглубь, среди осколков и мягких тканей мозга, он обмякает в моих объятьях и, может, в последний раз успевает произнести "мама" - я точно не помню.
Я говорю "мама" и думаю "мама", пока ты бьешь меня, пока накатывает темнота, - наверное, так оно и лучше, так лучше.
Теперь я снова обрела покой, я высоко, в безопасном уединении.