Они взяли напрокат большую машину – кабриолет с кондиционером, проигрывателем компакт-дисков и всякой электронной дребеденью. Они закупили большой запас записей, и тех, какие любили, и других, наудачу. Когда они выехали на мыс, с которого впервые увидели Тихий океан, жена поставила симфонию Шуберта. Он предпочел бы и дальше слушать американскую станцию, передававшую музыку времен его молодости. И он предпочел бы остаться в машине, вместо того чтобы вылезать под дождь и стоять там. Но симфония подходила к дождю, серому небу и серым набегающим волнам, и он чувствовал, что не вправе мешать этой сценической постановке жены. Она отыскала маленькую улочку, ведущую к пляжу. Она позаботилась о том, чтобы в багажнике нашлась голубая полиэтиленовая накидка, которой она окутала его и себя. Они стояли на пляже, вдыхали запах моря, слушали Шуберта, чаек и дробь дождя по накидке и видели на западе, за дождевыми тучами, полоску светлого вечернего неба. Было прохладно, но воздух был влажным и тяжелым.
Через какое-то время ему уже стало невмоготу под полиэтиленом, он постоял в нерешительности на дожде, потом, подойдя по песку к воде, вошел в воду. Вода была холодной, мокрые туфли отяжелели, мокрые брюки прилипли к ногам и животу – ничего от той легкости, которую тело обычно чувствует в воде, и тем не менее ему было легко, он рубил руками воду и нырял в волны. Вечером, когда они уже лежали в постели, жена все еще восторгалась его стихийностью. Он был скорее напуган и смущен.
Они вошли в ритм поездки, проезжая ежедневно около ста миль на юг. Они тратили утреннее время попусту, часто останавливались, посещали национальные парки и виноградники и долгие часы катили вдоль побережья. Вечером останавливались где придется, иногда в убогом мотеле у хайвея, где в больших номерах пахло дезинфекцией и телевизоры были привинчены на уровне головы, иногда в каком-нибудь жилом доме, где предлагали «кровать и завтрак». Вечером они оба рано чувствовали утомление. Во всяком случае, это подтверждалось тем, что они рано ложились – с книжками и бутылкой вина, – и глаза у него быстро слипались, и он выключал свой ночник. Впрочем, когда он как-то проснулся около полуночи, она все еще читала.
Иногда он устраивал так, чтобы ждать ее прихода и смотреть, как она приближается. Он просил высадить его у ресторана и ждал у входа, когда она припаркуется и от парковки перейдет через дорогу к нему. Или бежал вперед к пляжу, поворачивался и смотрел ей навстречу. Это всякий раз было приятно – видеть ее фигуру и ее походку, и в то же время в этом было что-то грустное.
В Орегоне побережье и улицы скрыл туман. Утром они надеялись, что погода улучшится к обеду, а вечером переносили надежду на завтра. Но и на следующий день туман снова лежал на улицах, висел в лесах и скрывал фермы. Если бы селения, которые они проезжали, – иногда всего лишь несколько домов – не были обозначены на карте, они бы их не заметили. Иногда они час или два ехали через лес, и им не попадалось ни одного дома, и они не видели ни одной встречной машины и ни одной машины не обгоняли. Один раз они остановились, вышли, и звук работающего мотора, ударяясь о густые деревья по обе стороны дороги, не таял, оставался рядом и в то же время звучал в тумане глухо. Они выключили мотор, и все звуки исчезли – ни хруста в кустах, ни птиц, ни автомобилей, ни моря.
Когда последнее селение осталось далеко позади, а до следующего оставалось тридцать миль, дорожный знак предупредил о приближении бензоколонки. Вот уже и она: большая гравийная площадка, две колонки, фонарь, и за площадкой – размытые очертания дома. Он затормозил, свернул на площадку и остановился у колонки. Они подождали. Когда он вылез из машины, чтобы постучаться в дом, дверь открылась и из дома вышла женщина. Она прошла через площадку, поздоровалась, взяла заправочный пистолет, повернула рычаг раздачи и стала наполнять бак. Она стояла у машины, держа в правой руке пистолет и уперев левую в бок. Она видела, что он не может отвести от нее глаз.
– Пистолет дохлый, приходится стоять с ним. Но стекла я сейчас протру.
– Одинокое здесь место… не скучно?
Она взглянула на него удивленно и недоверчиво. Она была уже немолода, и это была недоверчивость женщины, которая слишком часто увлекалась и слишком часто разочаровывалась.
– Последнее село было двадцать миль назад, а до следующего еще тридцать – не очень-то здесь… Я имею в виду, вы не чувствуете одиночества? Вы живете здесь одна?
Она увидела серьезность, концентрацию и нежность в его взгляде и усмехнулась. Она не желала поддаваться магии его взгляда и усмехнулась насмешливо. И он ответил усмешкой, счастливый и смущенный тем, что сейчас скажет.
– Вы красивая.
Она чуть-чуть покраснела, едва заметно при ее обилии веснушек, и усмешка исчезла. Теперь и ее взгляд стал серьезен. Красивая? Красота ее осталась в прошлом, и она это знала, хотя все еще нравилась мужчинам, еще могла разбудить в них желание и гордость и еще могла внушить робость. Она всмотрелась в его лицо.