Они задержались на несколько дней в Сиэтле. Номер «кровать и завтрак» они сняли в доме, стоявшем на склоне холма Королевы Анны, с которого открывался широкий вид на город и бухту. На многополосном автобане между небоскребами тянулась редко прерывавшаяся цепь машин; днем – пестрой лентой, вечером – гирляндой фар и гирляндой задних фонарей. Как река, подумалось ему, текущая с одной стороны вниз, а с другой – вверх. Иногда к ним на холм долетал звук сирены, которой полицейская машина или карета «скорой помощи» разгоняла по сторонам автомобили, и в первую ночь – ему никак не удавалось заснуть – он каждый раз вставал и подходил к окну посмотреть, как машина с мигающими на крыше синими и красными огнями прокладывает себе дорогу. Иногда к ним наверх прилетал и приветственный гудок парохода, входившего в гавань или покидавшего ее. Это шли высоко и пестро нагруженные контейнеровозы, а вокруг них плыли большие и маленькие яхты с выгнутыми пестрыми парусами. Все время дул крепкий ветер.
Заснуть не удавалось, и он смотрел на спящую жену. Он видел ее возраст, видел складки кожи, обвисшей под подбородком, возле ушей, вокруг глаз. Припухшее лицо, острый запах и свистящее дыхание его уже не отталкивали. В последнее утро в поезде он разбудил ее свистом, как когда-то, с удовольствием взял ее лицо в ладони и ощутил его в ладонях и в мгновения близости с удовольствием вдыхал под одеялом запах любви и пота. Дай бог, чтобы он снова мог так ее будить, чтобы он еще владел и наслаждался ритуалами их любви, чтобы и она не забыла их и не разучилась исполнять! Пошли бог выздоровление их миру!
Он понял, что их любовь создала мир, который был больше их чувства друг к другу. И даже когда чувство оказалось утрачено, этот мир остался. Его краски выцвели до черной и белой, но этот выцветший мир оставался их миром. Они жили в нем и по его закону. И теперь этот мир снова расцвел.
Они обсуждали планы. Это тоже была ее идея. Не перестроить ли им дом? Вместо трех детских не хватит ли одной для все более редких приездов детей и – когда-нибудь – внуков? Ведь он всегда хотел большой кабинет, в котором он мог бы читать и писать книгу, которую много лет назад задумал и для которой собирал – при случае – материал? Не поучиться ли им обоим играть в теннис – пусть даже большими игроками они уже не станут? А что с тем предложением, о котором он рассказывал, – поработать полгода в Брюсселе – оно еще действительно? Не взять ли ей отпуск и не поехать ли им вместе на полгода в Брюссель? Он радовался ее идеям и ее энтузиазму. И участвовал в планировании вместе с ней. Но на самом деле он не желал ничего менять ни в своей, ни в ее жизни, ему только не хотелось это говорить.
Ему не хотелось говорить о своей тоске неисполненного, о том, что он не понимает, что значит эта тоска, откуда она приходит и почему она растет с течением его лет. Она пряталась и за его нежеланием перемен; он чувствовал, что с каждой переменой бремя неисполненного становится тяжелее. Но почему? Потому ли, что перемены отнимают время, а оно течет и утекает все быстрее? Но почему оно течет быстрее? Или проживаемое в действительности время относительно и зависит от того, сколько его еще осталось? Ускоряется ли время с возрастом потому, что сокращается оставшееся время жизни, – так же, как вторая половина отпуска с приближением его конца пролетает быстрее, чем первая? Или все дело в целях? Потому ли в юные годы твое время так ползет, что ты не можешь дождаться, когда уже наконец добьешься успеха, почувствуешь уважение, разбогатеешь, – и не потому ли оно так летит в поздние годы, что больше уже нечего ждать? Или с возрастом дни уходят быстрее, потому что уже известны все маршруты дня – как всякая дорога пробегает тем быстрее, чем чаще по ней проходишь? Но тогда именно перемен он и должен был бы желать. Или время жизни уже слишком сжалось, чтобы терять его на всякие перемены? Но уж не так он еще стар!
Она не замечала, что за его возражениями стоит нежелание вообще что-то менять. Но когда он стал особенно упорно настаивать на каком-то особенно нелепом возражении, она, раздраженно рассмеявшись, спросила, а чего он, собственно, хочет? Жить так, как эти последние годы?