— Мария Федоровна, я обещаю… — Савва поднял голову, пытаясь заглянуть ей в глаза, — обещаю вам… придумать что-нибудь, чтобы поддержать вас, именно вас финансово. Простите меня, дурака старого, что не додумался раньше. Думал, ваша партия хоть немного с вами делится. Сколько вы средств-то уж для нее добыли! А ты с них, Маша, процент снимай! — попытался пошутить он.
Звук открываемого замка входной двери заставил их отпрянуть друг от друга. Мария Федоровна отошла к окну и привалилась к подоконнику. В комнату в верхней одежде вошел Горький, окинул их обеспокоенным взглядом, поставил пакеты на стол и молча вышел.
— Сейчас чай будем пить, Савва Тимофеевич! — громко сказала Андреева и поспешила вслед за Горьким. Вскоре они вернулись. Мария Федоровна убрала со стола листы бумаги, поставила в центр блюдо и принялась выкладывать пряники и конфеты из пакетов.
— Что скажешь, Савва Тимофеевич? — с едва заметным напряжением в голосе пробасил Горький. — Прочитал, что Мария Федоровна Станиславскому написала?
— Прочитал, — задумчиво сказал Савва, по привычке засовывая руку во внутренний левый карман пиджака за портсигаром, но, вспомнив, что забыл его дома, так и оставил руку под полой пиджака. — Только, видится мне, — усмехнулся он, — совсем Марию Федоровну из театра не отпустят. Скорее всего, предложат официальный отпуск на год, — вытащил руку и потер лоб. — А на будущее с театром что-нибудь придумаем. В Риге вот есть прекрасная труппа Незлобина, в Петербурге — Комиссаржевской. А там глядишь, — с обнадеживающей улыбкой посмотрел он на Андрееву, — и новый театр задумаем. — Не дам я вашему таланту, Мария Федоровна, пропасть. Тем более, вон у вас какой автор под боком! Талант гигантский!
Горький скромно спрятал улыбку в усы.
— Вы, главное, его вдохновляйте и поддерживайте! А мы — что ж, мы люди маленькие, — поправил Морозов ставший тугим ворот рубашки, — наше дело — деньги зарабатывать… Пойду я, пожалуй, — поднялся он. — Уж ночь на дворе.
— Как же, Савва Тимофеевич! — всплеснула руками Андреева. — А чай?
— Благодарствую, Мария Федоровна. Устал что-то. Домой пойду. Там уж волнуются, поди.
— Ну, коли так, Алеша, проводи Савву Тимофеевича до извозчика, — распорядилась Андреева. — Темно на улице.
— Да кому я нужен? — усмехнулся Морозов, но, заметив укоризненный взгляд Марии Федоровны, добавил:
— И потом всегда при себе браунинг имею. Хороший пистолетик. Небольшой — да надежный. В Германии прикупил. Не расстаюсь с ним. Привычка. А, впрочем, проводи, Алеша, коль Мария Федоровна считает нужным.
Выходя из черного хода, они переглянулись, услышав прощальную тираду и смачное ругательство, произнесенное дверью, и направились по Воздвиженке в сторону Бульварного кольца.
— Совсем она к тебе перебралась? — спросил Савва, удивившись собственному вопросу.
— Почти, — неопределенно ответил Горький. — Иногда — еще у себя бывает.
— А дети?
— Детей сестра к себе взяла. Катя хорошая женщина, добрая, только почему-то не любит меня. Видеть прямо не может. Представь, Маше говорит, что я ее брошу, и что она умрет под забором, — усмехнулся Горький и зло поддел ногой ледышку, которая, ударившись о стену дома, раскололась с сухим треском.
Савва махнул рукой проезжавшему извозчику и сел в санки.
— Алеш, а Алеш! — поманил Горького рукой. Тот подошел.
— Алеш… А я ведь тоже так думаю. Как Катя. Вот ведь незадача какая! На Спиридоновку! — бросил он извозчику. — Погоняй! — и, махнув на прощание рукой, прокричал:
— Уж не сердись!
— Ату его, ату!
— Да где же он?
— Сюда, сюда, он где-то здесь, я чую!
— Есть след! За мной!
— Скорее, а то уйдет!
Острая боль в груди не давала вдохнуть. Это хорошо… Ведь если не дышать, охотники могут не заметить… Страх, пришедший из дурного сна, сковывал движения и прижимал к кровати… Хотелось раствориться, просочиться сквозь стены, сквозь матрац и подушки, позвать на помощь…
Морозов застонал, открыл глаза и, с трудом протянув руку, включил свет. Тени из ночного кошмара разбежались…
— Савва! Савва! Что с тобой, милый? — услышал он встревоженный голос Зинаиды. — Вот уж, переполошил ты нас криком! Приснилось что?
Савва сел на кровати и посмотрел на жену. Она — в длинной ночной сорочке, с распущенными волосами была похожа на ту, прежнюю, молоденькую Зиночку.
— Нагулялся вчера в лесу с детьми, я думала, хорошо спать будешь, и вот, пожалуйста! Я прибежала на крик, а ты почти не дышишь, только бормочешь что-то, — присела она на край кровати. — Ты давно не отдыхал, Савва. Все работа, да работа. Может, поживешь с нами в Покровском? Хоть несколько дней? Смотри, как здесь хорошо! И дети тебя совсем не видят.
— Нет, — хрипло сказал он. — Дела. Сегодня на мануфактуре и в Москве должен быть. А это… — потряс он головой, — не обращай внимания. Просто — сон дурной привиделся.
— Сон? — Зинаида удивленно посмотрела на мужа. — Ты же не барышня какая, чтоб от снов обмирать.