Буря стихла. Море почти успокоилось; свежий прохладный ветер, прибывший вместе с рассветом, разогнал тучи.
Ветхая лодка, выдержавшая бурю, застряла в глубокой расщелине, высеченной из скалы ударами волн. Мальчонка снова прыгнул в воду, чтобы осторожно вытащить ее на землю и не повредить. Затем огрубевшие от непогоды босые ноги вскарабкались по острым камням большого утеса сначала с кошачьей гибкостью, потом медленнее, как будто туда не хотели. На вершине скалы они будто налились свинцом, останавливались каждую минуту, медлили, словно хотели уйти в другом направлении, и наконец, добрались до дверной пустоты, у входа в жалкую хижину – единственному человеческому жилищу на Мысе Дьявола.
Больной злобно спросил:
- Кто там?
- Это я, Хуан.
- Хуан Дьявол!
Лихорадочным усилием с убогой постели приподнялся человек в грязных лохмотьях, похожий на скелет: кожа да кости, впалые щеки, грязные, спутанные волосы и заросшая борода, рот, перекошенный от боли. Он бы внушал глубокое сострадание, если бы не горящий, смелый, яростный взгляд, и слова, отягощенные ненавистью и желчью.
- А где пес, за которым я тебя послал? Пришел с тобой? Где он? Где проклятый Франсиско Д'Отремон? Беги, позови его! Скажи, чтобы пришел, мне осталось совсем немного!
- Он не приехал со мной, – начал оправдываться мальчик.
- Нет? Почему? Ты ослушался, проклятый? Не поехал к нему домой? Сейчас узнаешь…
Он попытался встать, но бессильно упал, истощенный, с остекленевшими глазами. Мальчик неторопливо приближался к нему, со странным выражением в гордых глазах, и подтвердил:
- Да, я прибыл к нему домой.
- И отдал письмо?
- Да, сеньор, прямо в руки.
- И он не приехал после того, как прочел?
- Он не читал его. Сказал, что не знает никакого Бертолоци.
- Этот пес так сказал?
- Он уехал в карете на праздник, где его ждали.
- Проклятый! А ты что сделал? Как поступил?
- Что я мог поделать? Ничего.
- Ничего… Ничего! Ты знаешь, что я на пороге смерти, и мне нужно, чтобы он пришел, а сам ничего не делаешь! Ты такой уродился!
- Но отец! – взмолился мальчик.
- Я тебе не отец! Сколько раз я тебе говорил? Я не твой отец. Когда эта проклятая вернулась и просила помощи, то уже держала тебя на руках. Ты не мой сын! Если бы она обманула и еще украла сына, я бы ее убил. Но нет, она вернулась с сыном от другого, от этого негодяя… С тобой!
- С сыном кого?
- Кого? Кого? Хочешь знать? Для этого я и послал тебя за ним. Ты сын того, кто поехал в карете на праздник, а я лежу при смерти. Он забрал и украл у меня все, а в довесок дал еще и тебя.
- Не понимаю, не понимаю!
- Так пойми же! Этот сеньор, который повернулся к тебе спиной, и сказал, что не знает меня, твой отец!
- Мой отец… Мой отец? – пробормотал изумленный мальчик.
- Не беспокойся, он уже не узнает о тебе. Какая мерзость!
- Сеньор Бертолоци, повторите. Мой отец? Вы сказали, мой отец…?
- Твой отец Франсиско Д'Отремон. Скажи всем, кричи об этом везде! Твой отец Франсиско Д'Отремон. Своим несчастьем ты обязан ему. Обязан нищетой, стыдом, наготой, голодом, оскорблением, которое бросят тебе в лицо, когда вырастешь, потому что он опозорил твою мать! Всем этим ты обязан ему. Я зову его, потому что умираю, ведь ты останешься один, а ему нужно на праздник… – он зарыдал, и уже ласковей произнес, – Хуан, Хуан, сын мой!
- Сеньор!
- Ненавижу тебя, потому что ты его сын, но ты можешь смыть позорное пятно. Когда вырастешь, найди Франсиско Д'Отремона и сделай то, на что мне не хватило смелости: убей его. Убей! – и, словно в этих словах был последний вздох, он упал без сознания на пол.
- Сеньор, сеньор! Ответьте!
Он тщетно тряс его. Андрес Бертолоци больше не мог ответить!
На берегу, возле глубокой расщелины, у входа к узкому песчаному пляжу, на величественных вершинах скал, о которые разбивались морские волны, и на Мысе Дьявола не было никого, кого мог охватить его пристальный взгляд. Ни души, ни человеческого пристанища, лишь жалкая лачуга, сокрытая темной вершиной Мыса Дьявола, уходящего в глубь моря.
Это название хорошо подходило скалистой пустынной местности, под низкими плотными серыми тучами, такими низкими и близкими к земле, словно хотели ее поглотить. Твердым шагом Франсиско Д'Отремон подошел к хижине и позвал громким голосом:
- Бертолоци!
Имя гулко отдалось в пустой комнате без дверей и окон, почти без мебели. На убогой кровати лежало окаменевшее тело, выделявшееся под простыней, удивительно чистой для такого места. Пораженный Д'Отремон прошептал:
- Бертолоци…
Он махом сдернул простыню и увидел покойного, на лицо которого смерть уже наложила свою маску, с трудом узнавая в нем молодого мужчину, здорового и высокомерного, его соперника. Седина пробивалась сквозь спутанные темные волосы, густую бороду, покрывавшую худые щеки; тень великого покоя лежала на закрытых веках. Вздрогнув, Франсиско Д'Отремон накрыл лицо и отошел.