Не знаю, сколько проходит времени, я теряюсь в пространстве. В какой-то момент реально чувствую себя плохо: голова кружится и подкатывает тошнота. Медленно поднимаюсь, иду по стеночке в туалет и склоняюсь над унитазом. Меня долго рвет, выворачивая наизнанку, воздуха не хватает, слезы льются из глаз уже от нехватки кислорода, и немеют губы. Меня пугает мое состояние, и я пытаюсь остановить истерику, иначе потеряю сознание. Дышу глубоко, поднимаюсь на ноги, открываю холодную воду, начиная умываться, желая прийти в себя. Тошнота отступает, и я глотаю холодную воду, пытаясь избавиться от отвратительного привкуса во рту. Сдираю с себя одежду и встаю под душ — нужно согреться…
Вскоре удается успокоиться и согреться. Мне вроде слало легче. Нет страха и паники — нет ничего, полная пустота. В голове туман, и я не хочу, чтобы он рассеивался; в тумане легче ничего не видеть, не слышать и не чувствовать. Перед тем, как обессилено погрузиться в сон, я думаю о том, что все не так страшно. Константин успокоится, и все решит. Примет ребенка, и все будет хорошо. Адамади взрослый мужчина, он возьмет на себя ответственность. И мне очень хочется верить, что Константин полюбит меня и ребенка, так как я уже люблю его. Я не представляю, какими мы будем родителями, но главное принять этот факт. Ведь ребенок — это всегда чудо, часть нас. В своей голове я оправдывала Константина тем, что для него это тоже шок. Он все осознает, и все встанет на свои места. Я виновата, а ребенок — нет. Он уже есть, и мы должны его любить.
Утро выдалось солнечным. Небо голубое, без единого облачка, лучи, отражаясь от белого снега, слепят глаза. Новый день прекрасен, и кажется, что сегодня все будет иначе. Несмотря на позитивный настрой, я не решалась выйти к завтраку. Ждала, когда Константин позовёт. И вот когда в комнату постучали, внутри загорелась надежда.
— Доброе утро, — разочарованно киваю, когда вижу, как Наташа заносит на подносе завтрак: овсянку с сухофруктами, сок, чай, выпечку и ставит все на тумбу возле кровати. — Константин Александрович просил тебя позавтракать и спуститься к нему в кабинет, — как-то виновато сообщает она, словно знает больше меня, но не хочет говорить.
— А почему мы не завтракаем в столовой? — спрашиваю, а она бегает глазами, стараясь не смотреть на меня.
— Я не знаю, что у вас произошло, но он не в духе, — шепотом сообщает она. Киваю и сажусь на кровать, глядя на завтрак. Наташа вкусно готовит даже овсянку; пахнет ванилью и ягодами, но аппетита нет. — Поешь, я старалась, — просит она и как-то грустно смотрит на меня, словно жалеет. Девушка уходит, а я все смотрю на еду и понимаю, что нужно есть, ради ребенка. Я больше не имею права на протесты и истерики. Беру ложку и решительно запихиваю в себя кашу, запивая чаем. Это все, на что я сейчас способна, к соку и выпечке так и не прикоснулась. Быстро доела, схватила поднос, занесла его на кухню и направилась в кабинет к Константину.
Стучу в массивную дверь из темного дерева, а у самой ладони потеют. Сердце барабанит, как сумасшедшее, и замирает, когда слышу его холодное «войди». Вхожу, прикрывая за собой дверь. В нос бьет стойкий запах табака и спиртного. Адамади сидит за столом в той же рубашке, что и вчера. Рукава закатаны, часы небрежно брошены на диван, там же его бумажник и ещё какие-то папки. На столе пепельница с множеством окурков и бокал с недопитым коньяком. Несмотря на помятую рубашку и усталый вид, выглядит он абсолютно трезвым.
— Иди сюда, — зовет меня к себе и немного отъезжает в кресле. Подхожу, кусая губы. — Ближе.
Садись, — хлопает по ногам, и я присаживаюсь на его колени. Константин подтягивает ближе, резко прижимая меня к себе. От него пахнет спиртным, сигаретами и тяжелым парфюмом. Но мне не противно, я выдыхаю и расслабляюсь. Все хорошо, он уже не злится. Я готова простить его, потому что и он вчера был в шоке. Мужчина тоже имеет право на эмоции.
Тяжёлая ладонь Адамади зарывается в мои волосы, он поворачивает мою голову к себе и смотрит в глаза. Там, на дне его стальных глаз, нет ярости и злости, там нечто другое — тоска боль и обреченность. Это жутко пугает, и хоть его рука перебирает мои волосы, в стальных глазах неутешительный приговор. — Как так вышло? Как, моя маленькая? — с сожалением спрашивает он, словно случилось что-то очень страшное и непоправимое.
— Прости, я, правда, не специально, мне самой страшно, — утыкаюсь ему в шею, ища защиту.
— Я знаю, моя глупая девочка, ты не хотела, — шепчет он мне, целуя волосы. — Ты не та, кто может сделать это намеренно. Поэтому я, наверное, и выбрал тебя среди тысячи алчных тварей, — шепчет мне в волосы. И вроде он все понимает и не злится, но в голосе столько горечи, будто оплакивает нас. Всхлипываю и обнимаю его за шею, глубоко вдыхая горький запах.
— Что теперь будет? — тихо спрашиваю, касаясь губами его теплой кожи на шее. А в ответ тишина, разбавленная тяжелым дыханием. Он гладит меня по волосам, постоянно глубоко вдыхая.