Ничего нет странного в том, что приход Рюрика на Русь и его борьба за власть и добычу совпали по времени и с началом борьбы за души людей. Языческая Киевская Русь, вышедшая на мировую арену, практически сразу же столкнулась с активной позицией христианской Византии, основавшей к тому времени множество церквей в греческих городах на побережье Крымского полуострова в надежде вовлечь под сень православия неофитов из числа представителей набиравших силу северных племен, часто и подолгу гостивших в Константинополе по своим торговым делам либо нанимавшихся на службу в дворцовую стражу или экспедиционные корпуса. Делалось это по той простой причине, что в те времена еще считалось: приобщение к христианству жителей какого-либо государства или крещение государственного деятеля автоматически превращало их не просто в единомышленников, а в подданных византийского императора, игравшего ключевую роль в делах Восточной христианской церкви. Новообращенный христианин в результате крещения приобретал духовного отца в лице крестившего его священника или мирянина, прельстившего новой религией, и «второе гражданство», не позволявшее ему вредить своему второму отечеству в силу принятия на себя библейских заповедей: «не убий», «не укради», «не возжелай…». (Справедливости ради нужно признать, что и Московская Русь многие годы спустя таким образом «замиряла» новые подъясачные народы Поволжья, Урала и Сибири, причем небезуспешно.) Так вот, первое же соприкосновение еще даже не Киевской Руси, а всего лишь варяжско-киевской дружины Аскольда в 860 году, сопровождаемое «небесными знамениями», завершилось крещением Аскольда и командированием в Киев первого митрополита болгарина Михаила. Чем завершилась его миссия — неизвестно, но, думается, без дела ни он, ни его помощники в Киеве не сидели, так как приобщение князя к православию, нужно полагать, дало серьезный толчок к переезду в перспективный во многих отношениях Киев крещеных варягов, давно освоивших константинопольский рынок труда, и православных хазар. Иными словами, христианство появилось на Руси как вера чужеземцев-наемников и купцов. Что же касается славяно-русов, то, как это ни прискорбно, но в Византии в те времена они появлялись либо в качестве «солдат удачи», либо в качестве рабов. О наличии в Константинополе относительно постоянных русских колоний исторические источники умалчивают.
Захват Киева Олегом в 882 году, видимо, мало что изменил в отношениях восточно-славянского язычества, православия и язычества скандинавского. Последнее вообще никак не влияло на религиозную ситуацию. Ни летописи, ни изустные предания ничего не говорят об агрессивности варяжских небесных покровителей. Они являлись только их богами, и до других племен им дела не было. Странно, но практически так же индифферентно вели себя и служители восточно-европейских кумиров, не оставившие потомкам не то что имен, но и следов своей деятельности. Видимо, как и варяжские волхвы и кудесники, наши древние священнослужители довольствовались лишь немногочисленной паствой, охраняя и оберегая ее и не допуская к своим святилищам иноплеменников во избежание осквернения, что могло лишить племя небесного покровителя и навлечь его кару. Но вот христианская составляющая религиозной палитры Руси все отчетливее и отчетливее проявлялась в зарождавшемся древнерусском государстве. Во времена Олега, Игоря, Ольги варяги, прошедшие «византийскую школу» и принявшие там христианство, все плотнее обступают великокняжеский стол, а греко-болгарское духовенство все смелее проповедует новое учение, обращая в свою веру и наиболее просвещенных славян.
О легитимности христианства на Руси и роли христиан в решении государственных вопросов говорит хотя бы такой исторический факт, как принесение присяги при подписании договора с Византией в 944 году представителями «деловых кругов» Киева и частью старшей дружины князя Игоря в православном храме Святого Ильи на Подоле.