Бедная Олимпия почувствовала свое несчастие, бедная Олимпия увидела бездну, изрытую Коррадом, увидела — и содрогалась о будущности. Дон-Коррадо, вместо того чтобы сказать одно ласковое слово — излить бальзам утешения в душу Олимпии, — Дон-Коррадо смеялся над ее слезами, укорял ее и называл плаксивою чувствительностию. Но Олимпия любила его. Чрез несколько времени они остановились в Сан-Себастиане[42]
. Тут Дон-Коррадо делал тысячу планов для своей жизни; наконец на одном остановился: он вознамерился купить поместье и жить в оном — но, заглянувши в кошелек, увидел рождающуюся в нем чахотку. Ричард советовал ему немедленно достать лекарства, чтобы не запустил болезни; но Дон-Коррадо не мог найти аптеки, откуда бы выписать лекарства. В один день ввечеру, возвращаясь на квартиру, вдруг он видит бегущего и задыхающегося от усталости человека, который бросается к ногам его, показывает ему кошелек, наполненный золотом, и просит защищать его от убийц, которые, как он сказывал, гнались за ним. Дон-Коррадо, дав ему свой плащ и обменившись с ним шляпою, велит ему следовать за ним; они приходят на квартиру; Дон-Коррадо велит ему объясниться; неизвестный начинает говорить свою историю, мешается в речах, останавливается и повторяет опять то же самое. Дон-Коррадо приметил его ложь.— Говори правду, — сказал он, — или я представлю тебя правительству!
Неизвестный просит его поговорить наедине. Дон-Коррадо выходит с ним в другую комнату; неизвестный вступает с ним в искренние разговоры, и открывается, что он жид, живущий здесь под именем
— Как! — сказал Дон-Коррадо. — Ты хочешь, чтобы я надел твою петлю!
Да сохранит вас Бог Израилев от этого! Но, право, вам ничего не стоит спасти жизнь человека.
Чего будет стоить это спасение?
Я ваш вечный раб. Или нет ли для вас лишнего горла?
Что?
Ничего-с, я говорил, не лишний ли я буду для вас?
Лжешь, скотина!
Я говорил — не нужно ли кого отослать к сатане?
Как! Ты уж и до этого дошел?
Ах! сударь, черт только поймает за один волосок — так и весь его.
Хорошо, Вооз! Хочешь ли ты служить при мне?
Вы шутите.
Божусь!
По самую смерть!
Имеешь ли ты мужество и смелость?
Хоть сейчас с чертом драться.
Крепок ли у тебя язык?
Жги на огне — но он не пошевелится.
Только смотри, Вооз, — измена...
Эх! сударь, не говорите мне об этакой подлости; а если не верите, сейчас подпишусь кровию!
А в случае — трепещи!
Если — если войдет мне в голову мысль изменническая[43]
, то да накажет меня Егова! Да буду я трястись подобно братоубийце Каину; да буду я пожран огнем, пожравшим Содом и Гомор![44] Довольно ли этого?Дай руку, Вооз!
Верно, та красавица, которая сидит в этой комнате?
Дурак! это моя жена.
Так, верно, тот мужчина, который там остался, — верно, его горло лишнее?
Скотина! когда он лишний, так и правая моя рука лишняя.
Так скажите, чего вам надобно: славного ли шампанского? английских ли сукон? голландского ли золота? русской ли пеньки? Извольте — всего, всего, кроме птичьего молока!
И ты всё это можешь достать?
В одну минуту — и всё с самой сковородки.
Мне нужно из всего одно.
Что? Скорее.
Голландского золота или денег.
Здесь и то, и другое — к услугам вашим.
Вооз, друг мой! до сих пор я тебя испытывал — и узнал, что ты редкий человек; и если я беру это золото, и притом половину, если беру — то в знак дружества; от кого другого я бы постыдился его взять, а от тебя, скажу смело, не стыжусь. Эй, Ричард! войди сюда.
Это загадка вечности.
Почему?
Потому что эти люди по большей части бывают хамелеонами.
А может быть, я и отгадал.
Он нашего поля ягода.
К услугам вашим.
Имя ваше?
По вас-то и слово, государи мои! Для вас я буду жид Вооз, а для других — гишпанец Леандро.