– Это вопрос доверия, Гриш! Помнишь, ты говорил о доверии? Да, у тебя нет никаких оснований доверять мне, но откуда у меня возьмутся основания доверять тебе? Я-то обычный человек, а что ты такое – я так до конца и не поняла. Сильно сомневаюсь, что на такой базе строится полноценное партнерство.
– Полноценное партнерство? – он никак не мог унять веселье. – Ты и в этом все перепутала. Я рожден повелевать. Все остальные рождены или служить мне, или быть моими ресурсами.
– То есть используешь всех?
– Именно, – он не стал отрицать. – Разница в степени использования и отношении. Мои последователи вряд ли остаются в обиде.
– О-о, мешками золота в них швыряешься?
– Разве что в самых примитивных. Умные всегда хотят большего – власти, возможностей, бессмертия.
Я невольно округлила глаза и склонила голову к окну, чтобы он не заметил мой шок. То есть бессмертие – не метафора? Оно настолько материально, что им можно награждать за заслуги? И мне предложат, если я от своих принципов откажусь?
– Подожди! – ожила я. – Где же логика? Если у тебя были бессмертные последователи, то куда они делись?
– Строго говоря, их и была-то всего парочка, – к счастью, он умерил хохот и намеревался, похоже, отвечать как можно честнее. – Это не такой приз, который можно спокойно тиражировать. Я не дарю бессмертие – я делюсь им. И каждый такой подарок означает, что сам я становлюсь уязвимее. Не имею представления, на которой из подобных сделок я сам сделаюсь смертным. Тьма, породившая сущности, подобные мне, куда-то испарилась – не истратилась ли она на детей?
– Допустим. Но где те два последователя?
– Мне-то откуда знать? А, вспомнил, одного я сам уничтожил, когда он мне надоел. А второй… да черт его знает. Уверен, фанатики из ордена сообразили, что с ним делать. Как минимум, отделили голову от туловища и спрятали в разных местах. Только меня нельзя уничтожить окончательно – я не умираю вместе с телом, потому в моем случае придется исхитриться с ловушками. Ты все запоминаешь, Любовь? Не пора ли еще записывать?
Он насмехался, подчеркивая, что без труда угадывает мои намерения. Но какие тут намерения? Зло ослабнет, если поделится своим даром со многими – сотней-тысячей-миллионом? – он и сам не знает. И тогда его можно убить. Ага, оставив притом целую армию его учеников. И хрен разберет, что хуже. Но мысль пошла дальше, я едва успевала ее взахлеб озвучить:
– А если что-то случится с миром? Не знаю… катастрофа какая-то мирового масштаба, которая уничтожит всех и каждого!
– Ты на что намекаешь? – поинтересовался он с улыбкой, будто сам на что-то намекал.
Нет, я не в курсе про конец света! Мне неоткуда быть в курсе!
– Да на что угодно! – уверенно врала я. – Про экологию слышал? Глобальное потепление, чтоб ему пусто было. Или про ядерное оружие? Человечество, как видишь, без тебя на месте не стояло – мы и без посторонней помощи нашли уже кучу способов себя уничтожить. Но я о другом – если ничего вокруг не останется, а ты бессмертен, то что же произойдет? Если тебе уже сейчас немного скучновато, то каково тебе будет в окружении десятка или сотни выживших последователей? Даже поиздеваться не над кем, тоску развеять!
И вдруг он посерьезнел – вот так неожиданно, словно я случайно затронула какую-то важную тему. И проговорил медленно, вдумчиво:
– Я, наверное, недостаточно исчерпывающе объяснил. Я – порождение Тьмы. Но Свет и Тьма – порождения Мира. Собственно, это единственное, что он успел сделать сам. То есть если не будет Мира, то не останется никаких вторичных сущностей. Он – необходимое условие существования своих продуктов.
Я окончательно запуталась. Выходит, под «концом света» я понимала совсем не то же, что понимал он. Но ведь и необязательно разрушать мир целиком! Можно тут устроить ад – развлекайся, сколько влезет. И это в представлении выглядело даже страшнее, чем полное уничтожение всего сущего. Зависит от склонности Зла к пыткам и фантазии в истязаниях. Но я сижу здесь – живая и невредимая, подозрительная и уже доказавшая, что подозрения небезосновательны. Ему настолько нужны последователи, чтобы проявлять бесконечное терпение к каждому потенциальному?
– Я устала, Гриша. Поворачивай.
– Закончились вопросы?
– Нет, они только начинаются. А на языке вертятся только какие-то мелочи. Например, сколько людей ты убил?
– Да кто ж их считал?
Я шумно выдохнула.
– Ладно. Сколько людей ты убил после возвращения… из отпуска?
– Только этого Гришу – мне требовалось тело, в котором без труда можно двигаться куда угодно.
– Бедный Гриша, – отметила я. – Он просто оказался на твоем пути. Одного? И все? Что-то с трудом верится! А как же бывший директор фабрики?
– А, тот сам помер. Я разозлился, и тогда еще не мог себя хорошо контролировать, сердце старикана не выдержало красных глаз. Можно назвать несчастным случаем.
– Я бы назвала это преступной халатностью. Но пусть так. И все? Почему же ты не режешь всех подряд или хотя бы не маньячишь по ночам? Или маньячишь?
Он ответил после коротких раздумий: