Чтобы описать восприятие мира через призму личностного, эгоцентрического сознания воспользуемся другой метафорой. Калейдоскоп по форме напоминает подзорную трубу, но все, что мы видим через него – оптический обман: сменяющие друг друга симметричные узоры, которые хаотично возникают из беспорядочной груды разноцветных стеклышек, когда на них падает свет, отражающийся в зеркалах. Точно так же в зеркальных лабиринтах личностного сознания самые бредовые идеи и разрозненные обрывки непроверенной, плохо усвоенной информации могут принять вид согласованной, симметричной и законченной системы взглядов, а маниакальная жадность или привязанность – предстать как сильное и глубокое чувство. Взирая на мир через калейдоскоп внушенных представлений, мы свято верим, что мир именно таков, каким мы его видим и чувствуем. Глубоко внутри себя мы, конечно, подозреваем о существовании иной реальности, даже воспринимаем ее присутствие, и это придает нам некую уверенность, отчего заблуждение только усугубляется: в кривых зеркалах плененного сознания подспудное ощущение реальности предстает в искаженном виде, а внутренняя уверенность незаметно переходит в самоуверенность, цементирующую «оптический» обман. Суфии считают обычное человеческое сознание, даже вооруженное сильным интеллектом, недостаточным для понимания истинного положения вещей, не говоря уже о вечном вопросе: в чем смысл человеческой жизни? Для того чтобы увидеть мир как он есть, нужен не калейдоскоп, а подзорная труба. Нам необходимо перестать смотреть на вещи через одни только взлелеянные концепции и суждения – как бы разучиться всё понимать тем способом, которым мы привыкли. Новый виток в самопознании начинается с того, что человек из
Суфийский путь может оказаться не по зубам интеллектуалам, его легче пройти тому, кто способен
Метафора как инструмент мышления
Как читатель мог уже убедиться, с помощью одной и той же метафоры можно выразить целый диапазон смыслов и довольно органично их связать. Метафора, как и вообще язык, является эффективным инструментом мышления, коммуникации и синтеза идей, но она имеет свои ограничения, за которые не следует выходить, если мы не хотим превратить ее в эмоционально заряженный фетиш. Здесь проходит граница между суфизмом и религией, поскольку последняя склонна понимать буквально многие метафорические описания или утверждения в священных текстах, отчего возводит их в ранг непререкаемых истин. Стремясь эти истины защитить и распространить, религия может дойти до очевидного абсурда и мракобесия. «Верую, ибо абсурдно», – сказал Тертуллиан, один из ранних теологов христианства. Какой бы смысл он сам ни вкладывал в эту фразу, в дальнейшем многие богословы ее использовали для оправдания самых несуразных предрассудков и суеверий, вытекающих из буквальных интерпретаций Священного Писания.
Для суфиев так называемые религиозные «истины» служат аллегориями и художественными образами, их используют, как инструменты мышления, настраивающие на восприятие тонких многоуровневых структур реального, а не придуманного мира.
Борхес, величайший авангардист нашей эпохи, в одном из своих рассказов выразил мысль, очень близкую суфийскому восприятию реальности: