Семён уже не помнил себя. В один прыжок подскочил он к Трифону и принялся навешивать ему тумаков. Удары так и посыпались на охнувшего от неожиданности барина. А Семён бил с упоением, смакуя каждый удар – за отца, за свою судьбу, за эту глушь, за невыплаты… Так и бил бы он хозяина до смерти, но тут пронзительно завизжала Маня. Тогда только Семён отшатнулся от побитого Трифона Евграфыча и впервые осознал, что сделал. Рядом со скорчившимся на полу барином он увидел бледную, до смерти напуганную девочку. Испугавшись уже себя самого, Семён развернулся и побежал в свою комнату.
Там он схватил сумку, набил её первыми попавшимися под руку вещами, не забыл и бумаги с расчётами, кое-как застегнул и бросился на выход.
Но почему-то ноги понесли его не к парадному входу, не к воротам, а в гараж. И, словно давно это планировал, он запустил двигатель машины, в бардачок побросал инструменты, распахнул двери гаража, а потом взлетел на водительское место и дал газу.
Очнулся Семён уже за городом. Машина несла его по размякшей от дождей дороге, выпуская в небо целые облака чёрного дыма. Посеревший и пожелтевший лес окружал дорогу с двух сторон. Начинал накрапывать дождь.
Убрав руки с рулевого колеса, Семён встал, чтобы расправить брезентовую крышу, и тут на него накатило. Руки затряслись, сердце зашлось барабанной дробью, дыхание спёрло. Упав обратно на сиденье, он жадно глотал воздух, пытаясь прийти в себя. Об управлении паровой машиной в эти секунды не могло быть и речи. И если бы машина шла не прямо по вязкой грязи, а по краю дороги, то не миновать аварии – улетела бы машина в канаву, и поминай, как звали. А когда машина переворачивается, там уж выживших не остаётся. Семёну уже довелось повидать, как взрываются паровые котлы – кого взрывом не убьёт, того посечёт обломками. Вспомнив об этом, Семён опять схватился за руль.
– Что же это я делаю? – зашептал он. – Что же?.. Как?! Я ведь барскую машину забрал! Трифона Евграфыча поколотил! Да мне теперь… Да мне теперь в Сибирь – одна дорога! И ладно ещё, если в Сибирь, ладно ссылка, а то – каторга!
Руки снова затряслись, но на этот раз Семён справился с приступом паники. Дождь зарядил сильнее, и Семён всё же расправил брезент над сиденьем и посмотрел, хорошо ли закрыты створки двигателя. А сев за руль, снова вернулся к размышления о своей будущности. Было страшно, чудовищно страшно. Единственный сын из некогда богатой семьи, выучившийся в университете и работавший несколько лет на барина в Вологде, Семён ни разу не проявил непокорности, никогда не перечил даже прислуге, не то что хозяину дома. Однако он и сам замечал, как стал меняться его характер в последние год-два. Хозяева то задерживали выплату, то решали и вовсе не платить. В один день делали незаслуженный выговор, в другой позорили перед мужиками. И Семён стал черстветь.
Потихоньку, незаметно для себя, он всё больше и больше замыкался на своей работе, и его исследования были для него единственной отдушиной.
Эти труды были для него и женой, и ребёнком. Вся его жизнь была вокруг них, но он ещё не понимал, насколько они важны для него – пока не получил письма из Москвы. Вот тогда он и осознал, что представить свой труд учёному сообществу – его единственный и главный в жизни смысл.
Явить миру свою работу означало бы дать родиться любимому ребёнку, которого он так долго, целый год, вынашивал.
И когда барин попытался помешать этому ребёнку родиться, Семён, как любящий и даже фанатичный отец, бросился защищать своё детище.
А пока он трясся в машине на сырой дороге, в доме Трифона Евграфыча царила суета. Пришли доктор, следователь с городовым, начались расспросы. Прислуга, правда, ничего толком сказать не могла. Один лишь Гришка, здоровый парень, которого Трифон позвал перед тем, как получить по шее, видел что-то краем глаза, но выразить толком не мог:
– Я слышу – Гришка, мол! Ну, тово, бегу… А там – ух! Эта… Сам-то кричит, а она-то визжит!.. Страх! Я перекрестился, думал, тово – убивают!
Страшно ж! Вона, у братовой жены дядя барыню топором зарубил. Вот и тут, думаю… Енто… Я как услыхал крики, так тово, глаза закрыл и в стенку вжался – очень уж боязно глядеть, как барина убивают! Стою, а у самого душа в пятках!..
Следователь послушал-послушал, да и махнул рукой. Стали расспрашивать Трифона Евграфыча.
– Да он, нехристь, мало того, что меня побил, так ещё и машину скрал! – потрясал кулаками Трифон. – А вы знаете, сколько она стоит, машина эта?
– Не знаю, мне такой всё равно не купить.
– То-то и оно, что не купить! Бешеных тысяч оно стоит! А как он на менято руку поднял?! А? Я его облагодетельствовал, кров дал, кормил, бога за него молил – а он что? Это он, скажу я вам, давно уже задумал. Надо было догадаться. Всё на мою машину так смотрел, словно продать хотел. И крутится-то вокруг неё, и крутится… Я сколько раз замечал! Чего, говорю, крутишься у гаража? А он всё двигатель разбирает, трубы натирает – никак, запчасти продавал. А машину-то точно давно продать хотел. Вот ейбогу, найдёте вы её у каких-нибудь беглых каторжников!