на площади Нильсторв все клиенты в сборе – старушки в малиновых лосинах и ситцевых платьицах, их здесь особенно много, «Дип и Дирупс» питают особую нежность к старушкам с голубыми волосами, которые стайками бродят по любому городу, и делают им скидки, чилийский бродяга ростом с великанов Йотунхейма, эстонский бухгалтер, оставивший на Гаммельстренд жену и двух дочек, как только получил неожиданное предложение, хозяйка местной гостиницы, менеджер среднего звена, которого взяли прямо из татуировочной мастерской в Вестербро, парочка туристов, рыбак из Упернавика, семья с младенцем в коляске из свободной Кристиании – в это воскресенье на Пеберхольме исчезнут они, а вместо них на берег вернутся и уедут на рейсовых автобусах в разные стороны уже другие откуда мне знать, кто они будут и куда поедут, меня пока вообще не приглашали, но случайно я знаю, что там, на Пеберхольме, старушек заменят на надменных розоволицых девушек с белыми волосами и даже выдадут им велосипеды, вместо бухгалтера будет веселый столяр, а вместо хозяйки гостиницы толстая кошка
«Дип и Дирупс» – серьезная фирма, всегда спросят, прежде чем предложить замену, но иногда, иногда бывает и по-другому, иногда все бывает очень быстро – они приходят в самый неподходящий момент, самый незначительный, самый обычный, например, к тем, кто нипочему плачет под душем, а когда они оттуда уйдут с новой куклой под мышкой, вместо куклы под душем останется уже кто-то другой
потому что стоит только хорошенько понять, что тебя на самом деле нет, то вот тут как раз ты и появишься
вот прямо здесь, скажем, на улице Кампергейд в Эльсиноре
ты сидишь себе в кафе напротив отделения банка, слушаешь вечную местную кукушку, рядом кто-нибудь, шевеля губами, читает ноты
в городе Эльсиноре на углах улиц, поводя плечиками, развеваются белые платья с пышными юбками и корсетами, у порогов выставлены ведра с ромашками, остроносые туфли и потерянные зонтики – вдруг кому нужно, берите, в городе Эльсиноре букеты продают в булочных уже завернутыми в восковую бумагу, как бутерброды, и цветы выглядывают оттуда, довольные, как будто им сейчас дадут конфет, а в лавке Лино и Артура светится окнами кукольный дом – внутри движутся тени, зажигаются свечи, падают стулья, и скоро будут танцы
ты смотришь, как в кукольном доме натирают паркет, и уже совершенно не помнишь, как еще вчера плыли на паруснике обратно с Пеберхольма, какой холодной была вода Скагеррака и Большого Бельта, как тяжело было просыпаться, как обогнули дюны Ютландии, и со стороны Эссекса пришел дождь
где-то на ломаных улицах старого города, на которые ни за что не вернешься, если хотя бы раз увлечься заманчивым поворотом или деревянной дверью очередного бара, который покажется самым шумным, самым прокуренным, самым толпливым и бестолковым, где будет плохо петь Alabama song гитарист-самоучка, где странные арт-объекты и сумасшедше-цветные стулья из папье-маше, где запросто можно позволить себе стать самым настоящим невидимкой
где-то там, в районе, кажется, Портофериссы, во втором часу ночи я случайно думаю о тебе
ты в любом городе мира находишь общий язык с продавцами воздуха, попадаешь в истории, застреваешь в таинственных местах, куда посторонним вход воспрещен, вляпываешься в драки, несешься на бешеной скорости и в последний момент все равно почему-то тормозишь, я подумала, что как хорошо, что я сейчас не с тобой
где-то на втором этаже маленькой закусочной на три столика, где паэлью, осьминожков и mussels с винегретом виртуозно готовят два китайца, где пыль висит гроздьями, а на стенах вырезки из старых газет, – там чуть не разбилась чашка с кофе, а надо было бы выпить его немедленно, чтобы горечь ударила в голову, чтобы рассеялось это видение, как тонконогий замок опадает, начиная с пряничных верхушек, тщательно вылепленные фигурки теряют очертания, шаткие колонны надламываются, рабочие в касках с криками разбегаются, гудят сирены, и в несколько секунд песочная мечта этого странного человека, которую видно здесь почти из любого окна, исчезает, стирается как не было – эти видения надо срочно запить самым что ни на есть горьким кофе, и я заказываю еще один и выпиваю его как водку, залпом
где-то в районе бульвара Ангелов, или, может, рынка Санта-Катерины, или за узкой стойкой бара «Шокито», где русская официантка привычно зевает, а местный бармен, наоборот, улыбается и размешивает молоко в высоком стакане, я все-таки слышу наконец телефон, говорю, что вернусь джаст э момент, и выхожу, и сажусь прямо на землю напротив рыцарей с мясистыми крыльями
ты говоришь, а я слушаю, и невпопад киваю, и говорю, не закрывая трубку, – кэн ай хэлп ю? – маленькой старушке по имени Изабель с большой корзинкой пакетов, она живет этажом выше и возвращается с рынка