Мы ставили перед программой достаточно простые цели: решать незамысловатые логические задачи, распознавать схожие информационные объекты и систематизировать хаотичный поток данных. Программа легко достигала целей, не испытывая затруднения с изначально предложенными операционными ресурсами. До исчезновения «голема» мы не осознавали, что искусственный разум может нами просто пренебречь, не сочтя нас интересными. (Этот антропоцентризм до сих пор заставляет человечество стучаться в космос – и возмущаться, что никто не реагирует и не обращает на нас внимания.) Очевидно, «голем» не воспринимал нас как своих творцов, понятия «жизнь» – в нашем понимании этого слова – для него не существовало. Правда, Хомяков одно время лелеял надежду, что «голем» покончил свою информационную жизнь самоубийством: по Достоевскому, «бытие только тогда и начинает быть, когда ему грозит небытие». Но на примере других «големов» признал, что ошибался. Для программы нет понятия смерти как чего-то пограничного, внушающего страх, – все они были симбиотами, информационными паразитами, существующими за счет ресурсов другой, более открытой системы. Мало того – два «голема», инсталлированные на двух разных машинах, при связи между собой тут же сливались в нечто единое, игнорируя раздельное существование. Разум без личности оказался нерасчленимым, всегда одним и тем же, только с разным потенциалом – в зависимости от мощностей ресурса, на котором базировался.
В отличие от остальных, мы не копировали природные механизмы мыслительного процесса и не имитировали биохимические реакции мозга – просто трактовали разум как информационного паразита и создали программу, которая воспроизводила этот алгоритм. И достигли успеха. Разум – как огонь, всегда один и тот же по природе: когда он загорится, то ему уже ничего не нужно, только энергия для подпитки. Он, как мифический Протей, способен принимать разные образы и всегда оставаться собой. Мы выявили чистый разум, лишенный личности, назвали его Протеем и для начала поселили в замкнутой информационной системе суперкомпьютера, который Хомяков одолжил у одной из кремлевских спецслужб.
За успехи ложа произвела меня в адепты и даровала второе кольцо: серебряное с бирюзой, с выгравированным могендовидом, в центре которого написано имя бога на иврите. А Хомяков выделил мне отдельный кабинет в своем офисе и подарил образ Люцифера, которого называл Малак Тавусом: портрет, написанный на манер иконы Спаса Нерукотворного, прекрасного (на мой взгляд, чересчур) юноши с темно-синим нимбом, пятиконечной золотой звездой, черными волосами с золотой прорисью волнистых локонов. Я должен был смотреть на него каждый день не менее десяти минут и представлять себе его ожившим, наделяя атрибутами всемогущества. По сути дела, участвовать в выдумывании Бога всеми членами ложи, как мне говорил Иосиф Шварценберг еще в Праге.
Незаметно наступил две тысячи восьмой год, и наши работы пришлось на время прервать: Хомякову потребовалось вплотную заняться операцией «Преемник», я же неожиданно оказался предоставлен сам себе на неопределенный срок. Развлекался с Олькой, пытаясь определить ее болевой порог чувств. Нет-нет, я не унижал ее физически, если не считать моих сексуальных предпочтений, а пытался понять, насколько тонко она устроена: например, слушал вместе с ней арию из какой-нибудь бельканто-оперы, скажем, «Casta Diva» из «Нормы», пытаясь понять, трогает это ее или нет, – но поведение Ольки ничем не отличалось от поведения кошки. Она зевала, жмурилась, спокойно позволяла собой овладеть или просто лузгала семечки с ничего не выражающим лицом. В общем, как животное не узнает или просто не видит себя в зеркале, так и Ольке оказалась недоступна красота классического вокала, которая просто не задевала струны ее души, – ей нечем было вибрировать в унисон божественным звукам колоратурного сопрано.
Также меня забавляло, что Олька – существо (очевидно) разумное, но я презирал ее именно из-за того, что для меня она разумной не являлась. Она совершенно не ценила личную свободу, была никаким собеседником и ничем не интересовалась, кроме сериалов и мультфильмов. И тут мне показалось любопытным познакомить ее с Протеем и посмотреть, что из этого получится: ведь их объединяло глубокое равнодушие к окружающему миру.
Я инсталлировал программу на ноутбуке, на котором Олька играла в свои любимые шарики, а затем уехал на Алтай, где располагался еще один портал в параллельный мир. По координатам GPS я нашел его в окрестностях Бийска, прямо в Денисовой пещере. Это меня, если честно, слегка встревожило и обескуражило: как совершить прыжок в параллельный мир из туристической достопримечательности? Правда, тогда я еще не знал, как эта достопримечательность выглядит.