— Уйти, — ответил я. — Это мои проблемы. Живи долго и богато.
— Прощальный дар, — равнодушно произнесла она, наклонилась, открывая чемодан, и извлекла из него тонкую зеленую папку, на обложке которой было вытиснено
— Что это? — поинтересовался я.
— Фотографии трех убитых женщин. У них, кстати, есть что-то общее.
— Деверо дала тебе эту папку?
— Не совсем так. Она просто оставила ее без внимания.
— Ты украла ее?
— Одолжила. Ты сможешь вернуть ее, когда закончишь дело. Я не сомневаюсь, ты найдешь способ, как это сделать.
Подвинув папку ко мне, Нигли встала и пошла к выходу. И снова ни рукопожатия, ни поцелуя, ни единого касания. Я наблюдал, как она проходит через дверь; наблюдал, как она, выйдя на Мейн-стрит, поворачивает направо; наблюдал за нею, пока она не скрылась из глаз.
Официантка услышала, как захлопнулась дверь за Нигли. Возможно, на кухне был установлен сигнальный звонок. Она вышла узнать, не прибыл ли новый посетитель, но не увидела в зале никого, кроме меня. Удовлетворившись тем, что еще раз наполнила мою кофейную чашку, она вернулась на кухню. Я придвинул к себе зеленую папку и раскрыл ее.
Три женщины. Три жертвы. Три фотографии, все сделанные в последние недели или месяцы их жизни. Трудно придумать что-то более печальное. Копы просят самые последние снимки, и родственники, потерявшие от горя рассудок, спешат предложить все, что у них есть. Обычно они предлагают фотографии, на которых жертвы радостно улыбаются, или студийные портреты, или фотоснимки, сделанные на отдыхе. Родственники хотят, чтобы долгие ужасные воспоминания начинались с картин, полных жизни и энергии.
Фотография Дженис Мэй Чапман излучала и то, и другое. Это было цветное фото по пояс, снятое, похоже, на вечеринке. Она была изображена вполоборота к камере, глаза смотрели прямо в объектив, улыбка, видимо, появилась буквально перед самым моментом съемки. Момент спуска затвора был выбран удачно. Фотограф не сумел сфотографировать ее внезапно, но, похоже, он не особенно старался заставить ее принять нужную позу.
Пеллегрино был не прав. Он говорил, что она по-настоящему симпатичная, но это все равно как если бы он утверждал, что Америка довольно большая. Сказать, что она по-настоящему симпатичная, означало серьезно недооценить ее. В жизни Чапман была абсолютно неотразимой. Трудно было представить себе более обворожительную женщину. Волосы, глаза, лицо, улыбка, плечи, фигура — у Дженис Мэй Чапман все, абсолютно все выглядело более чем великолепно.
Я переложил ее фото в конец папки и посмотрел на вторую женщину. Она погибла в ноябре 1996 года. Четыре месяца назад. Об этом сообщила небольшая этикетка, приклеенная к уголку фотографии. Фото представляло собой один из тех «потоковых» полуформальных цветных портретов, снятых выездной бригадой фотографов, к примеру, в колледже в начале учебного года, или перегруженным работой фотографом на круизном судне. Не совсем чистый парусиновый фон, стул, пара вспышек с зонтичными отражателями, и… три, два, один,
Третья женщина была убита в июне 1996 года. Девять месяцев назад. Тоже чернокожая. Тоже молодая. Такая же неотразимая.
Отставив в сторону чашку, я разложил фотографии в ряд на столе.