– И наконец они сдались. Попросили пощады. И мы, увидев, что это люди достойные, не стали их убивать. – Он показал на золотую цепь. – Вот! Сам граф подарил ее мне в благодарность за то, что оставили его в живых.
– Ты уверен, что это был сам Беренгер Рамон?
Усталое лицо расплылось в широкой улыбке.
– Не сомневайся, Сиди. Я сам приставил ему меч к горлу и обезоружил.
Когда Руй Диас пришел туда, где собрали пленных, солнце, уже спускаясь за горизонт, удлинило тени и окрасило в лиловато-розовые тона сосны и дубовую поросль, вившуюся по окрестным холмам. Граф Барселонский сидел на земле под старым каменным дубом, возле развалин древнего визиготского монастыря, от которого остались только стены да арка над входом. Все прочее обратилось в груду замшелых, покрытых кустарником плит, по которым сновали ящерицы.
Беренгера и восьмерых его рыцарей, выживших после переправы вброд, стерегло человек тридцать мавров и христиан, и в числе последних были Ордоньес и Педро Бермудес, которому посчастливилось отделаться сломанной ногой и слегка разбитой головой и при этом вырваться из вражеских рядов, не опустив знамени. Пленники были полумертвые от усталости, выпачканы грязью и унижены. Ру́ки никому не связывали, но оружие отобрали и сняли доспехи со всех, кроме графа, у которого под красно-белой полосатой туникой виднелась кираса, отделанная серебряными пластинами.
Руй Диас спешился и поздоровался с Беренгером, но тот словно и не услышал его. Понуро опустив непокрытую голову, он смотрел в землю под своими сапогами, веточкой что-то чертил по ней и был так погружен в это занятие – то ли в самом деле, то ли притворно, – что появления Руя Диаса не заметил. Казалось, что к его тридцати годам в одночасье прибавилось еще двадцать.
Руй Диас молча уселся в нескольких шагах от него на большой камень. Рядом стали Минайя и Галин Барбуэс, а потом к ним присоединился и Диего Ордоньес. Бургосец сменил свою обычную хмурую свирепость на удовлетворенную улыбку, – впрочем, свирепость осталась при нем. Благо она больше соответствовала его облику – кольчуга, покрытая пылью и запекшейся кровью, от крови же розоватая повязка, охватывающая шею и поднимающаяся к виску, и два десятка отсеченных ушей, нанизанных на шнурок и гирляндой висевших на поясе рядом с мечом и кинжалом. Он с лихвой расквитался за свое собственное, потерянное в бою.
– У мавров тут сыскался лекарь, по-ихнему –
– Дельная мысль.
– Говорит, что может дать тебе четверть драхмы опию – тогда дело легче пойдет.
– Потом. Пока хочу сохранить ясность мысли.
– Дело твое.
Он оставил Руя Диаса сидеть, как тот сидел, пока расстегивали и снимали с него пояс с мечом и кинжалом, стаскивали через голову подбородник, тяжелую кольчугу и поддоспешник. Оставшись голым по пояс – торс был весь в рубцах и отметинах, – Руй Диас покорно взял в рот протянутый ему кусочек деревяшки, чтобы вытерпеть предстоящее, и, мысленно читая «Верую» десять раз подряд, крепко стискивал его зубами, стараясь сохранять бесстрастие и не стонать. Минайя и Ордоньес с двух сторон держали его, а лекарь – иудей с морщинистым лицом и ловкими руками – молча и сноровисто извлек железный наконечник из раны, промыл ее уксусом, залил растопленным салом, чтобы прижечь, и туго перевязал. Потом занялся рассеченной бровью.
– Слушается рука-то? – осведомился Ордоньес.
Руй Диас попробовал пошевелить рукой. Почувствовал, что пальцы онемели, но почти не утеряли прежней силы. Кулак сжимался и разжимался.
– Слушается.
– А болит сильно?
– Терпимо.
Ордоньес протянул ему бурдюк с вином:
– Глотни-ка. В замену потерянной крови.
– Спасибо.
– Повезло тебе: рана чистая. Связки не порваны, сустав не задет.
Руй Диас, потягивая вино, наблюдал за Беренгером. Покуда извлекали стрелу, тот несколько раз поднимал глаза, а потом вновь принимался чертить по земле веточкой. С помощью Ордоньеса и Минайи вновь надев поддоспешник и затянув пояс мечом, кастилец поднялся и подошел к пленнику. Он преодолевал боль и старался ступать твердо. Протянул бурдючок:
– Выпейте вина, сеньор. Полегчает.
Граф Барселонский поднял голову, посмотрел на предложенное, а потом – на Руя Диаса. В голубых глазах, заволоченных усталостью и досадой, появилось обычное высокомерие. В сущности, он ведь и попал в плен потому, что промедлил покинуть поле боя. Даже когда исход его был предрешен, граф и его рыцари дрались с необычайным мужеством, покуда не выбились из сил, и лишь тогда пустились в бегство, но были взяты в плен посреди реки.
– Я не хочу пить, – ответил он.
– Все кончилось, и мы с вами остались живы, – настойчиво сказал Руй Диас. – Я ведь вижу: вы страдаете от жажды, как и ваши люди, и все мы. Выпейте, прошу вас.
– Выпью, когда мне заблагорассудится.
– Сейчас самое время, сеньор. Мы с вами наглотались крови и пыли.
– Захочу прочистить глотку – обойдусь без тебя.