Читаем Электра полностью

Остаюсь в своих покоях почти безвылазно. В Микенах мне и раньше жилось невесело, но теперь впереди нет никакой надежды, а без Ореста я одинока как никогда. Час могу просидеть просто так, разглядывая узор на полу – пока не размоется он перед глазами, не сольется пятном, – и размышляя, когда же соберусь с силами и встану. Но к чему утруждаться? Незачем вставать и выходить, не на кого там смотреть. Нет смысла, перегнувшись через ограду внутреннего двора, вновь и вновь оглядывать морскую даль в поисках устремленных к дому парусов, победоносно реющих на фоне голубого неба. Гадаю, удалось ли Георгосу доставить Ореста к своим друзьям, спрячут ли его эти друзья и увижу ли я брата снова, но мысли эти блуждают безнастоятельно. Может, увижу, а может, и нет – тягостное безразличие одолевает меня, хоть должна бы, знаю это, снедать яростная жажда мести. Всякий раз на рассвете я хочу лишь одного – наступления заката.

Во дворце теперь все по-иному. Эгисф не таскается, не прячется больше за матерью. Вижу, как он, осмелев, уже шагает первым. Слышу, как голос его разносится по залам, все громче и громче. И вижу, как она глядит на него, непроницаемая, ровная. Надежно скрывая за улыбкой, что думает о приободрившемся любовнике. А что именно, я и предположить не могу.

Мне же попросту противно смотреть на него, закутанного в пурпурные мантии, обвешанного драгоценностями, принадлежавшими человеку, которого этот своими руками и убить-то не посмел. Он Агамемнону в подметки не годится и должен это понимать, но понимание не встает ему поперек горла, не мешает набивать рот жареным мясом за столом моего отца и сидеть развалясь в кресле моего отца, сияя самодовольством.

А мой желудок не принимает пищи. Я думала, скорбь, как горькое море внутри, будет терзать меня бурями, бесконечно наполняя сосуды слез, а не засядет тяжким камнем в гортани. Есть не хочется, не идет кусок в горло. Говорить – тяжкий труд, так что я умолкаю. Да и с кем тут говорить, без Георгоса и Ореста? Даже плакать нет сил, лишь иногда скупые капли по щекам сами катятся. Смотрю на нож, всегда поблескивающий у Эгисфа на поясе – осторожность ведь совсем не помешает, если жена твоя только и думает, как бы мужа убить, – и размышляю безучастно, какие будут ощущения, если в меня вонзится клинок. Растечется моя кровь багровой рекой? Не верится даже, что она еще бежит по жилам, до того я теперь вялое, иссохшее существо. Думаю об Ифигении, принявшей смерть на широкой отцовской груди, и от зависти тлею на медленном огне.

Женщину, что шла за ним тогда, погребли. Мне не сообщили, отчего она умерла. А как хотелось бы с ней побеседовать, послушать, может быть, рассказы об отце. Рабы говорят, это троянская царевна. Повезло же ей – стала избранницей царя, величайшего в Греции, который привез ее сюда, во дворец, не менее прекрасный, наверное, чем у нее на родине. Нет, прекраснее. Какими бы Троя ни обладала сокровищами, а у Микен был Агамемнон. И у нее был Агамемнон, пусть недолго.

Но она мертва, как и очень многие из знавших его. Война собрала обильную дань. И даже у меня, родной дочери, так мало сохранилось о нем дорогих воспоминаний. Агамемнон, наследник рода Атрея – могущественного семейства, познавшего бы небывалое величие, не сражай его раз за разом фамильное проклятие. Которого этим убийством не выжечь. Ведь я осталась в живых, и Орест тоже. Но я так истомлена и придавлена унынием, а Орест еще так мал и далек теперь, что и неясно, удержим ли мы двое на своих плечах бремя судьбы.

Не замечаю смены дней, но однажды после обеда, глядя в прорезь окна на опаленный свирепым оком солнца, угнетенный зноем простор долины, различаю вдалеке, над лачугой пахаря, завитушку дыма. Георгос вернулся.

Во дворце ни единой душе нет дела, где я и чем занята. Узнаю, что Эгисф послал своих людей на поиски моего брата. Тут-то в первый и последний раз наружная непроницаемость Клитемнестры и дает трещину, тревога вспыхивает в ее глазах, когда они возвращаются ни с чем. Даже не знаю, страшит ее больше успех этих поисков или окончательное исчезновение сына. Но когда сообщают вновь, что известий никаких, она, кажется, вздыхает с облегчением. Опасаясь, как видно, сына Агамемнона, все, похоже, начисто забыли про меня. И все же я оглядываюсь по сторонам, выкрадываясь из дворца и направляясь к сельскому домику.

Знакомая узкоплечая фигура Георгоса – внезапная отрада для глаз, нежданное утешение. Он тоже видит меня, и к лицу его приливает нежность, а я впервые с того утра, как вернулся отец, чувствую проблеск счастья.

– Электра! – он спешит мне на встречу.

– Орест?.. – спрашиваю я, быстро оглянувшись: не идет ли кто следом?

Георгос кивает.

– Доставил его к друзьям. А они переправят мальчика в Фокиду. Там царствует Строфий, муж сестры твоего отца, и Ореста наверняка примут радушно.

Перейти на страницу:

Похожие книги