Люди кишели около дворцовых ворот. Под собственным весом толпа качнулась внутрь, уронив пару гвардейцев. Бунт пришелся в самое подходящее время. Клуб «Диоген» об этом позаботился. Или же вмешались другие друзья Борегара, Круг Лаймхауса. Или же Чарльзу просто посчастливилось попасть в один из приливов истории.
Держа высоко над собой факелы и деревянные распятия, толпа головорезов с лицами, разрисованными жженой пробкой, ворвалась во двор Букингемского дворца. Вела их некая монахиня, под покрывалом на голове едва можно было разглядеть миниатюрное лицо с китайскими чертами. Маленькая и гибкая, она что-то крикнула своим людям и указала в небо.
Тьма, чернее, чем ночь, пала на дворец. Все вокруг застила огромная тень, покрывшая толпу. Две красные луны взглянули вниз. Медленно хлопающие крылья сбивали людей с ног. Силуэт летучей мыши заполнил небо над дворцом.
На секунду толпа замерла. А потом вдруг кто-то закричал от ярости. За ним еще кто-то и еще. В воздух полетели факелы, но они не могли достать до цели. Вслед за ними взметнулись булыжники, вывернутые из мостовой. Раздались выстрелы. Огромная тень взлетела выше.
Люди Йорги, перегруппировавшиеся после нелепой суматохи на выходе из дворца, бросились на толпу, размахивая саблями. Бунтовщиков легко отогнали обратно к главным воротам. Борегара и Женевьеву засосало в людской круговорот. Поднялся изрядный шум, но реального ущерба гвардейцы практически не нанесли. Китайская монахиня первой исчезла в ночи, ее последователи рассыпались сразу за ней.
Уже отойдя далеко от ворот, Чарльз позволил себе оглянуться. Тень взобралась на крышу Букингемского дворца. Существо, похожее на гаргулью, смотрело вниз, плащом сложив крылья. Борегару стало интересно, как долго принц сможет цепляться за свой насест.
В ночи ярко горели костры. Скоро новости разойдутся с эффектом спички, поднесенной к пороховой бочке. В Челси, Уайтчепеле и Кингстеде, в Эксетере, Перфлите и Уитби, в Париже, Москве и Нью-Йорке – везде будут последствия, и они волнами изменят мир.
Парк полнился криками. Темные фигуры танцевали и сражались…
…Она почувствовала укол сожаления об утраченном месте. Женевьева не вернется в Тойнби-холл, а ее работа перейдет к другим. Вместе с Чарльзом или без него, в этой стране или за границей, открыто или прячась, она начнет все заново, построит другую жизнь. А с собой заберет лишь распятие отца. И хорошее платье, пусть и слегка в пятнах.
Женевьева была уверена, что существо на крыше дворца, несмотря на ночное зрение и высокую точку обзора, не видит их. Чем дальше они уходили, тем меньше становился Дракула. А когда Борегар и Дьёдонне прошли мимо черепа Абрахама Ван Хелсинга, насаженного на пику, Женевьева оглянулась и увидела позади лишь тьму.
Дополнительные материалы
Послесловие
Когда мне было одиннадцать лет, родители позволили мне поздно вечером посмотреть по телевизору «Дракулу» 1931 года, версию Тода Браунинга с Белой Лугоши в главной роли. Я не могу преувеличить эффект, который этот фильм оказал на мою последующую жизнь, так как именно он стал той искрой, которая разожгла мой интерес к ужасам и кино. «Дракула» очаровал меня, и я стал одержим, как только может быть одержим одиннадцатилетний ребенок. Думаю, родители ждали, что мания со временем пройдет, но, как видно, этого так и не случилось. Среди моих первых опытов сочинительства была одностраничная пьеса, основанная на фильме, которую я напечатал, сыграл в ней главную роль и поставил на уроках драмы в средней школе доктора Моргана. Произошло это осенью 1970 года. К счастью, то юношеское произведение пропало. Вскоре после просмотра я прочитал (и перечитал) роман Брэма Стокера, а потом из кожи вон вылез, чтобы пересмотреть все фильмы о Дракуле, какие только возможно. У меня был «авроровский», светящийся во тьме («Разряд пугающей молнии!») костюм Лугоши в образе графа, и я начал коллекционировать другие романы (а тогда их было гораздо меньше, чем сейчас), которые продолжали, имитировали, пародировали или откровенно заимствовали историю этого персонажа. Когда в феврале 1989 года мне случилось вернуться в здание, где находился актовый зал школы доктора Моргана, то на его сцене ставили пьесу этого года, и ей оказался «Дракула», что я посчитал знаком судьбы.