Образование в Академии, действительно, оставляло желать лучшего.
- Ну вот. А девочка выросла и стала врать…
Тётя Петти злилась. Гремела кастрюлями, делая вид, что их всех срочно необходимо перемыть. Отчистить до блеска одним славным зельем — благо запас его на полке имелся весьма внушительный.
- Тётя Петт, - Лита подошла сзади и обняла старушку, крепко прижавшись к пахнущей травами грубой ткани её платья.
- Ты — взрослая, девочка. Я понимаю, - ведьма развернулась и взяла лицо племянницы в свои ладони. — Понимаю, Лита. Теперь ты будешь мне рассказывать не всё. Это твоё право. Не хочешь, не можешь — не говори. Но прошу тебя — не ври мне. Во-первых — это бесполезно. Во-вторых — унизительно. В-третьих…
- Прости, тётя Петт, - из ярко-зелёных глаз побежали слёзы.
Лита плакала, а старушка аккуратно собирала солёную жидкость в тёмно-рубиновый флакон. Красивая вещь. Инкрустирована розовым жемчугом. Очень редким. В их семье артефакт давно. Ни одна уважающая себя ведьма не станет плакать впустую, ибо ведьмины слёзы — полезный, редкий ингредиент. Крайне важен возраст ведьмы и причина слёз.
- Ладно уж, — проворчала тётушка, аккуратно запечатывая флакон горячим воском. — И всё-таки. Значит, говоришь, перенеслась, как по волшебству… Голова от того волшебства не кружилась у тебя?
- Нет.
- Ну, допустим, - тётя Петт посмотрела на племянницу. — А оповещающее зелье? Где ты его взяла? Я тебя ему не учила. Из ума я ещё не выжила, чтобы забывать подобные вещи.
- В книге…
- Мы же договорились — не врать! Нет этого в книге, Лита. Зелье это древнее. Сила мага нужна — таких уже и нет сегодня среди нас… Тех языков, на котором нужные для такого зелья заклинания шепчут, ты не знаешь. Да что — ты?! Я не знаю, девочка! Тут колдуньей быть не надо, чтобы понять, с кем связалась моя племянница. Мартиш Эрлин. Кто он я не знаю, правда, а только придворный маг его величества Лабрия Второго - единственный, кто мог подобное сотворить. Итак, с кем ты связалась — ясно, как день. Вопрос — зачем? Вернее — во что ты ввязалась? Об одном прошу, Лита. Почувствуешь, что влезла во что-то нехорошее - скажи мне.
Какое-то время обе молчали. Лите было стыдно. Она ведь и правда тётушкам ни разу в своей жизни не врала. Но главное — она была благодарна своей семье. Две тёти — всё, что у неё осталось. Всё, что у неё есть. Они любили по-настоящему, любили безусловно. Уважали. Вот и сейчас — тётя Петт не вытягивает из неё признаний, и это… Это дорогого стоит. Она медленно подняла глаза и сказала:
- Я обещаю. Тётя Петт, я обещаю, что если почувствую беду — всё расскажу тебе. Но сейчас — не могу. Прости.
- Ну, это уже похоже на болтовню взрослого человека, несущего ответственность за себя и свои поступки, - выдохнула старушка, прижав рыжую голову к себе. — Ох ты ж… гнилые мухоморы, - скривилась Петунья Вербенсклетт, брезгливо стряхивая с руки змею, что пряталась в волосах племянницы. — Ладно. Пойдём.
- Куда?
- Расскажу тебе кое-что. Ты ж у нас теперь… Взрослая.