Они пожали друг другу руки. Бургомистр проводил Михаила до двери кабинета. Но выйти им не дали. Дверь, будто от дыхания бури, распахнулась, и в комнату влетел сперва американский капитан, маленький, худощавый, весь в аксельбантах, за ним — американский лейтенант с плечами докера, затем вошел доктор Лобке, озабоченный, но спокойный и уравновешенный, как всегда.
Михаил посмотрел на лейтенанта. Лейтенант — на Скибу.
— Юджин!
— Михаил! — воскликнули они почти одновременно и бросились друг другу в объятья. Целовались и вскрикивали, словно дети. Немцы с удивлением наблюдали эту сцену. Капитан, несколько уязвленный тем, что о нем забыли, закурил сигарету и терпеливо ждал завершения столь нежданной встречи.
— Черт побери, да ты стал просто красавцем с этими золотыми погонами!
— А ты из сержантов, значит, прямо в лейтенанты!
— Никак не ожидал обнаружить тебя в этом богом забытом городе.
— Если его забыл бог, то не могли забыть мы...
— Черт побери, это верно! Знакомься, пожалуйста. Капитан Петтерсон.
— Мы с тобой должны встретиться.
— Ну еще бы! Да ты погоди. Мы сейчас договоримся. Тут у меня совсем незначительное дело к господину бургомистру. Если не возражаешь...
Капитан осуждающе посмотрел на Юджина: прежде всего надо было спросить его, можно ли вести разговор о делах, которые не подлежат разглашению, в присутствии русского офицера? Капитан поискал взглядом сочувствия у господина Лобке, но тот стоял молча, в скучающей позе, готовый только к повиновению.
Ясное дело, если бы господина Лобке спросили, согласен ли он решать какие-либо дела в присутствии советского офицера, причем спросили наедине, он ответил бы отрицательно. Он и к Юджину относился в глубине души без должного уважения. Уж если американский офицер так хорошо владеет немецким языком, то это все-таки немец, а значит, либо изгнанный из Германии еврей (хотя Юджин как будто и не походил на семита), либо беглец, либо предатель и вообще продажный тип. Нет, уважать Юджина доктор Лобке не имел оснований. Бояться — боялся, ведь тот носил американскую форму и два лейтенантских прямоугольника на погонах. Теперь он стал бояться его еще больше, поскольку тот оказался другом советского офицера. Немец, американский офицер, друг большевика, возможно по своим убеждениям и сам коммунист,— разве этого было недостаточно для опасений и осторожности?
Кончилось тем, что Лобке начал изображать из себя сверхстарательного чиновника, этакого песика, который лебезит и служит перед хозяевами.
Капитан Петтерсон, смешивая немецкие и английские слова, что-то стал говорить Аденауэру. Тот слушал его сосредоточенно, со вниманием. Господин Лобке поддакивал, кивая головой.
— Короче говоря, господин бургомистр,— вмешался Юджин,— я прибыл в Кельн с важной миссией, как вам об этом уже, вероятно, доложил капитан Петтерсон, и для выполнения этой миссии мне необходим человек, который в совершенстве, до мелочей знал бы город. Этакий идеальный гид, которому известны все закоулки, ходы и выходы в ваших кельнских развалинах. Откроем туристскую компанию в вашем городе. Я — первый! Американский турист в побежденном немецком городе — это звучит прямо-таки здорово! Но мне нужен гид! Мужчина или женщина — безразлично. Хотя — не стану кривить душой — желателен мужчина. У женщин слишком длинные языки, а я не люблю, когда у меня над ухом чирикают. Мой бывший партизанский командир может это подтвердить. Я не воспринимаю не только женской трескотни, но и автоматной. Стремился как можно скорее уничтожить ее источник.
— Я невольно попадаю в довольно-таки затруднительное положение, господа,— бургомистр развел руками.— Согласитесь — это весьма неожиданно. Кроме того, я хочу, чтобы вы поняли меня. Трудно, почти невозможно отыскать человека, который бы знал, да еще в совершенстве, Кельн. Здесь все разрушено, все изменилось, почти ничего не возможно узнать. Лабиринт руин...
— Прошу прощения,— вмешался Лобке.— У меня скромное предложение для господина лейтенанта.
— Наш милейший господин Лобке имеет предложение,— вежливо наклонил голову в сторону американцев Аденауэр.— Мы слушаем вас, господин Лобке.
— Недавно был арестован некий господин Кауль,— несмело начал Лобке.— Арестован, как бывший эсэсовец. Оказалось, однако, что господин Кауль вполне честный человек с незапятнанной репутацией. Мы собираемся выпустить его из тюрьмы.
— Ну и выпускайте,— пожал плечами Юджин.— Или, может, вы думаете, что я генеральный прокурор? И что я буду рассматривать дела всех ваших господ каулей-мау- лей?
— Господин Кауль как раз был бы человеком... тем, в котором нуждается господин лейтенант.
— Чего же вы не говорите об этом сразу? Где он?
— В тюрьме. Но его можно доставить сюда хоть сейчас же.
— Я сам поеду за ним.
— Только хотелось бы предупредить господина лейтенанта...— Лобке запнулся.
— Ну, что там еще?
— Этот господин Кауль... Он, вообще-то говоря, слеп...
Все посмотрели на Лобке как на сумасшедшего.
— Так зачем же вы морочите мне голову?! — вспылил Юджин.— Я прошу проводника, а вы обещаете мне слепого. Это что — саботаж? Подрывная деятельность?