Теперь он понял, почему Луна – это солнце мёртвых. В сущности, что мы знаем о вселенной? Какие тайны скрывают глубины космоса, и какие чуждые существа могут обитать там, в безымянных безднах, познавшие не свет, а тьму. Его опухшее и раздутое от сотен личинок тело медленно дрейфовало в сточных водах. Но ему уже было наплевать. Виктору нужно было покормить голодного хозяина.
Высовск, конечная
Вадим Громов
«…боль правит в этом мире» – Инна еле задавила желание проорать продолжение чернушной считалки на весь вагон электрички, переполошив редких попутчиков.
Голос, поселившийся в голове с полчаса назад, и постоянно декламирующий жутковатый стишок – был даже не отрешённым: неживым. От него не получалось избавиться, или хотя бы ненадолго заглушить. Он напрочь вытеснил все посторонние мысли, оставив только связанные с ним эмоции – смятение и непонимание в первые минуты, укореняющееся раздражение – следом. Теперь Инна испытывала нарастающую злость, имеющую все шансы превратиться в нечто больше и пугающее.
Ощущение собственного бессилия, пульсирующего под коростой покрывшей сознание злости – было не всепоглощающим, но устойчивым. Сродни нахождению в смирительной рубашке в то время, когда на щёку сел комар. Вроде и вреда особого нет, но невозможность прихлопнуть – бесит больше всего.
Электричка снижала скорость, справа в меланхоличный октябрьский пейзаж втянулась мокрая, тёмно-серая лента перрона, рассчитанного на четыре вагона. За окном проскочил прямоугольный щит с надписью «Шапкино», лица редких ожидающих были под стать звучащему в голове Инны тенору – тусклые, равнодушные. Возможно, впечатление усугубляли резко обозначившиеся сумерки, притащившие с собой липкую, вездесущую морось. Возможно…
Вагон Инны был первым, но новых пассажиров в Шапкино не прибавилось. Последней попутчицей стала грузная и неопрятная бабка лет семидесяти. Она села на станции с анатомическим названием «Ребровская» четверть часа назад. Таких зачастую называют лаконичным и образным словцом «квашня».
Она разместилась скамьёй дальше, через проход, глуповато-настороженным лицом к Инне, тут же начав поедать какие-то жирные ломтики из большого пластикового контейнера. Пухлые пальцы сжимали очередной кусочек и ныряли в широко раззявленный рот так глубоко, словно заталкивали пищу прямо в горло. Бабка звучно причавкивала, периодически бросая в сторону попутчицы непонятные, опасливые взгляды.
Кроме неё, в вагоне находилось ещё два пассажира. Худосочный и несимпатичный старшеклассник, отрешившийся от окружающей реальности при помощи планшета и наушников, да мужичок лет пятидесяти, дремлющий в конце вагона. Судя по дешёвому гардеробу, брезентовой сумке-скатке с инструментами и катающейся в ногах бутылке из-под «Балтики» -девятки: типичный пролетарий после трудовой вахты.
– Осторожно, двери закрываются, – оповестили динамики. – Поезд следует до Высовска со всеми остановками. Следующая станция – Тихвиновка.
Привычно прошипели двери, платформа за окном дёрнулась и поехала назад, бабка сжала в пальцах очередной ломтик…
Инна закрыла глаза, прижалась лбом к оконному стеклу. Прикусила нижнюю губу и сжимала зубы до тех пор, пока вот рту не появился чуть солоноватый, ни с чем не сравнимый вкус…
Голос пропал.
Инна осталась сидеть в прежней позе, не веря в наступившее облегчение, боясь пошевелиться. Как будто малейшее движение могло вернуть эту паскудную маету, завершившуюся в полушаге от настоящего страдания.
Трескуче и нереально громко заблажил чей-то мобильный. Инна вздрогнула от неожиданности. Судя по примерному местонахождению сигнала – бабкин, без вариантов…
Телефон успел прозвонить восемь раз, прежде чем послышался говорок попутчицы – нахрапистый, с хорошо заметными вкраплениями недовольства:
– Да чо снова? Чо ревёшь-то, дурища? В ликтричке я, скоро буду ужо…
И вдруг осеклась: страх округлил маленькие, близко посаженные к переносице глаза.
Потом бабка проскулила, голос стал другим – безвольным, беспомощным:
– Как убили-и-и…?
Инна невольно повернулась к ней, но тут же отвела взгляд, уставилась в пол, наблюдая за «квашнёй» краешком глаза. Бабка не обратила на неё внимания, сидела с помертвевшим лицом, изредка шевеля жирными губами. Негромкие скупые фразы мгновенно растворялись в мерном гуле электрички.