На город опустилась настоящая осенняя хандра. Натянув капюшон пониже и грея руки в карманах, я шел, сопротивляясь ветру, чувствуя на лице мелкие холодные брызги. Раз за разом меня отвергали стандартным: «мы вам перезвоним». Все чаще резкие звуки – гудки машин, звонки телефонов, громкий лошадиный смех или крики – вызывали головную боль. Поначалу недолгую и резкую, а затем ноющую, нежелающую проходить.
Нервы были на пределе. Я ненавидел этот мир, этот город, всех людей вокруг. Они были удачливее меня, у них была цель, было свое место в жизни. Они знали кто они, а я… я мог только наблюдать, да бессильно вздыхать, когда меня каждый раз отправляли подальше. Дома было не лучше: отец все чаще раздражался при виде меня, то и дело напоминая про неудачный выбор, а мама все реже заступалась, намекая на временную работу дворника или курьера. По-своему они были правы, но моя гордость… она из последних сил обнадеживала, что завтра точно найдется хорошее место, где я буду заниматься любимым делом.
Мало-помалу Соня начала отвечать на мои сообщения и даже предложила сходить на концерт. Я соврал ей, что помогаю приятелю с журналом и пока сильно занят. Я не хотел признаваться, что почти не мог воспринимать музыку. Когда из телевизора дома или из наушников стоявшего рядом пассажира в автобусе начинали доноситься звуки, у меня в голове словно били тяжелые медные тарелки.
Друзей у меня почти не было, а Соня или родители… они бы не поняли или не захотели понять. Очень хотелось с кем-то поговорить, но я не знал с кем. Поэтому я, сцепив зубы, просто вставал и пытался хоть как-то наладить свою жизнь.
Лето подошло к концу и в городе засентябрило. Словно в ответ на погоду мои сны сделались холодными и беспокойными. Я понял, что если ничего не сделаю в ближайшее время, то просто сойду с ума, и принял окончательное решение – если до конца недели ничего не изменится, отправлюсь в МакДак махать шваброй. Совру всем, а сам стану копить на обучение.
Пришла пятница. Я вышел на Невском и решил прогуляться, привести мысли в порядок. На город медленно наступала темнота, мягко касаясь домов и стирая с них краски. Зажигались фонари, начиналась вторая смена. Автомобили яростно сигналили, спеша по своим делам. Я почувствовал, что голову снова сжимают тиски, и свернул в Катькин сад.
Почти все скамейки пустовали. Я выбрал ту, над которой раскинуло ветви дерево, и на минуту почувствовал себя в безопасности. И тут я услышал плач. Тихий, но такой жалобный. Меня пронизало чувство грусти и одиночества. Словно я оказался один во всей вселенной.
Оглядевшись, я увидел совсем рядом с собой худенькую фигурку девушки с небольшим футляром в руках. Ее жиденькие светлые волосы, собранные в пучок, нещадно трепал ветер, а тонкая курточка сиротливо лежала земле, обнимая опавшие листья.
Не знаю, что именно толкнуло меня подняться и подойти. Лезть в чужие дела не в моих правилах, но… она казалась такой несчастной, что мои проблемы теперь выглядели какими-то несерьезными, детскими.
– Привет, ты Марина, верно?
Я выдавил улыбку. Марина испуганно отшатнулась, вскочила и быстро пошла прочь.
– Стой, погоди, ты забыла, – крикнул я вдогонку.
Совершенно не понимая, почему произвел такое впечатление, я подхватил куртку и бросился следом. Не хватало еще бедняжке заболеть из-за меня. И зачем только полез?
Проклиная себя за глупое поведение, я с трудом догнал Марину возле Александрийского театра. Несмотря на кажущуюся худосочность и болезненность, она летела, будь здоров.
– Стой… да погоди ты, – я схватил ее за локоть.
– Отпусти! – дернулась она.
– Ты забыла, вот.
Я всунул ей куртку. Марина прижала к себе пропажу и смерила меня подозрительным взглядом.
– Быстро ты…
Она резко повернулась, давая понять, что разговор закончен.
– Всегда пожалуйста, – буркнул я ей вслед.
Внутри разливалась злость и обида. Я сунул руки в карманы и тихонько побрел обратно. И вдруг моего плеча тихонько коснулись. Марина по-прежнему сжимала куртку и виновато смотрела на меня.
– Спасибо, я… наверное испугалась, извини.
– Не такой уж я и страшный.
Злость мигом улетучилась. Я смотрел на девушку, на ее худые тонкие руки, острые ключицы и бледную, будто прозрачную кожу, пронизанную дорожками вен, и подумал, что она очень похожа на тот образ героинь, о которых писал Эдгар По: Линор, Анабель Ли, Береника… Девушка-тень, призрак…
Любимый мистицизм снова начал поднимать голову, сравнивая Марину и ее музыку с чем-то таинственным.
Молчание затянулось, и чтобы не выглядеть совсем глупо я предложил:
– Не хочешь пройтись? Ты не подумай… у меня есть девушка, просто ты так плакала… что-то случилось? Может, я могу помочь?
– Вряд ли, – она задумчиво посмотрела в сторону Невского, на секунду взгляд остекленел, но тут Марина моргнула и добавила, – если хочешь, можно пройтись, только недолго, меня мама ждет.