Звуки скрипки звенели, разгоняя осеннюю тоску. Марина замерла, вытянулась спицей, и только смычок порхал в ее руке. Совсем немногие следили за игрой, остальные шли мимо, слишком поглощенные своими мыслями.
Когда Марина закончила, я захлопал. Громко, не обращая внимания на недовольные взгляды окружающих, не боясь выглядеть глупо. Ее музыка… она что-то сделала со мной, дала защиту от зудящей головной боли.
Марина испуганно на меня посмотрела, убрала скрипку и попыталась слиться с людским потоком.
– Стой, погоди, пожалуйста, – я схватил ее за руку.
– Пусти, мне больно.
– Прости, я… прости. Марина, твоя музыка, она… я никогда такого не слышал. Моя голова не болит, понимаешь?!
– Нет, отпусти меня, – попросила она гораздо тише, оглядываясь по сторонам.
– Да, да, конечно, – я постарался успокоиться и перевести дух, – давай пройдемся.
Она неуверенно пожала плечами и вошла в сад. Я шел рядом и пытался все объяснить. Марина выслушала и нахмурилась.
– … и когда ты сегодня играла, все как рукой сняло.
– Плохо.
– Но почему?
– Мало кто может… услышать мою музыку.
– Эм… тебя вообще-то весь Невский слышал.
– Да, – сказала она и понизила голос до еле слышного шепота, – слышали все, но услышал только ты. Я не ожидала… мама говорила…
Она замотала головой, словно спорила с собой и не соглашалась с чем-то.
– Где ты так научилась играть?
– Нигде… я сама поняла, как надо… неважно.
Она все чаще оглядывалась. Вокруг снова шумели деревья, воздух сгущался, а небо заметно потемнело. Мы почти дошли до конца сада, когда совсем рядом с нами громко зашевелились кусты. Что-то противно зачавкало и заурчало. Мне снова привиделась тварь с одним глазом.
Марина испуганно вздрогнула и достала скрипку. Звуки были другими. Едкими, скрежещущими, словно пиликал ребенок, впервые добравшийся до инструмента. Шуршание прекратилось, даже деревья вроде бы успокоились.
– Пойдем, – шепнула Марина, не прекращая играть.
Мы медленно отступали и, только выйдя за ворота, Марина убрала скрипку и устало сгорбилась. Она словно пробежала марафон. На лбу проступил пот, а возле глаз осели паутинки морщин.
– Мне надо идти.
– Марина, – я преградил дорогу, – что это было? Я что схожу с ума? Сначала деревья, потом кусты… мне показалось, что вижу что-то…
Она еще больше побледнела и нервно захрустела пальцами.
– Я должна была… успокоить его. Закрыть проход…
– Какой нафиг проход? О чем ты?!
Она толкнула меня и побежала. Запетляла как заяц и скрылась из вида, оставив меня в полной растерянности.
Сны о городе и саде все чаще заглатывали меня по ночам. Я бродил между деревьями, бежал от рычания, шелеста травы и ярких желтых глаз неведомых созданий. Где-то впереди спасательным кругом звучала музыка. Я бежал на нее, как на свет, спасаясь от тьмы. Скамейки, ограды и статуя в центре расслаивались, растворялись, а сквозь них наружу проступали шевелящиеся отростки и нечто огромное, пульсирующее, походившее на орган, свитый из стрекозиных крыльев.
Просыпаясь от собственного крика, я чувствовал себя изможденным и уставшим. В голове гудело и скреблось все сильнее, заставляя колотить себя по ушам. Я мечтал оглохнуть, чтобы не слышать звука даже собственного голоса и однажды даже упал в обморок, когда рядом слишком громко говорили по телефону.
Врачи разводили руками. Предположили эпилепсию, но анализы ничего не выявили. Постепенно я научился немного сопротивляться боли, словно расщепляя звуки на составляющие. Иногда я чувствовал, как людей окружает что-то темное, злое и пульсирующее. Порча, которая проникала внутрь крошечными дозами и влияла на поступки и эмоции.
Выйдя из больницы, я отпросился на работе и отправился искать Марину. Я жаждал ее музыки. Жаждал спасения от круговерти хаоса, царящего вокруг.
Возле сада Марины не было, зато от памятника исходило глухое биение, словно стучало невидимое сердце. А может, мне только казалось? Может, мне вообще все кажется, а на самом деле я давно сошел с ума? Шелест волн в Фонтанке, такой тихий, словно кто-то шлепает мокрыми ладошками о гранит? Вязкий дождь, ползущий каплями по коже, словно слизняк? Ветер в кронах деревьев, нашептывающий тарабарщину?
Хотелось бежать. Прочь от звуков, от людей и их мыслей. От теней, которые меня преследовали и от низкого серого неба. Соня оставила мне с десяток смс, несколько раз звонила. Мельком я прочел пару посланий. Она просила прощения, волновалась за меня. Но сейчас мне не было до этого никакого дела. Я шагал, стиснув голову. Где-то там должна была звучать музыка, которая могла успокоить боль. Умоляю… где же ты? Где?
Пульсация прокатилась волной, заставляя сильнее работать невидимые молоточки в ушах. Величественная ограда Летнего сада возникла перед глазами. Я прошел через ворота и оказался на длинной аллее. Памятники смотрели на меня с легкой усмешкой, словно что-то знали, но скрывали. Головы прекрасных дев и юношей окружали клубившиеся тени. Как живые они скользили по мраморным плечам и торсам.