Читаем Февраль - кривые дороги полностью

— Не горячись, Ксюша, Тонюшке с нами не жить. Дядья по материнской линии ее к себе требуют. Люди они состоятельные, а мы твоих детей на ноги поднимать будем...

Мария наотрез отказалась присутствовать на свадьбе матери и старалась отговорить Настю. Однако, взглянув в лицо Ксении Николаевны и увидев у нее слезы на глазах, проговорила с досадой:

— Ах, да делай как хочешь!

Насте было все интересно: венчание в церкви, мать под вуалью в белом платье, будто молодая девушка, новый отец в нарядном костюме с цепочкой от часов.

При виде стола с закусками у Насти разбежались глаза, и она впервые не одобрила поступка сестры.

Настя сидела по правую руку от матери и чинно ждала, когда та положит ей что-нибудь на тарелку. Чего стоила, например, одна колбаса с чесноком! А дом в несколько комнат, для них с сестрой — отдельная, с двумя окнами в сад. Кто-то позаботился о кроватях под пикейными одеялами; кроме того, в комнате стоял стол, два венских стула и шкаф с зеркалом во всю дверцу. Нет, как ни дуйся Мария, а придется ей примириться с замужеством матери.

Но что всего больше пришлось Насте по душе — это местоположение дома, в конце города у железной дороги. Мимо окон, совсем невдалеке, днем и ночью проходили пассажирские и товарные поезда — любуйся на них сколько хочется! Сестру не всегда допросишься сходить на станцию, одна же Настя не решалась. У городских мальчишек, видно, только и было всех забот в жизни, что колотить девочек и кричать им вслед несуразные прозвища: «Эй, Тыква, куда топаешь? Поворачивай оглобли назад!» Обидно, да что сделаешь, приходилось терпеть и прибавлять шагу.

Со сводной сестрой Настю познакомил отчим и заставил поцеловаться.

— Будешь меня слушаться? — спросила Тоня, когда они остались вдвоем. — Учти, это непременное условие!

— Буду, — согласилась Настя и для чего-то добавила: — А я в школе учусь. От вас далеко мне ходить...

— Твоя мать злая?

— Что ты, вот уж нет, — поспешила заверить ее Настя.

— Ну да мне наплевать. Не понимаю я отца, за сорок лет перевалило, старик уж, и не постыдился жениться! Как ты думаешь? Впрочем, что я спрашиваю, твоя мать тоже в уме рехнулась.

Настя покраснела, хотела было возразить, вспомнив, какой молодой казалась ей мама в церкви, но Тоня, тряхнув своими густыми пшеничными волосами, ушла от нее, шурша розовым шелковым платьем с воланами. Такого красивого платья Насте не доводилось еще видеть ни на одной девочке.

«Ага, рассердилась, — подумала Настя с запоздавшим чувством удовлетворения. — Теперь наша мама тут хозяйка, как говорила соседка».

Хозяйки из Ксении Николаевны не получилось. Родион Гаврилович сам за всем доглядывал в доме, а на расходы давал деньги по выдаче и требовал скрупулезного отчета, куда и сколько потрачено.

— Копеечка рубль бережет! — умильно приговаривал он.

От второй супруги он вскоре потребовал, чтобы она привыкала к торговле и при случае подменяла его.

Потом отчим попробовал взяться за Марию. Настя однажды была свидетельницей того, как он отчитывал сестру: в невесты девка тянется, а все в курьерах бегает, и не стыдно... Он, Самохин, в городе не из последних, в божьем храме избран церковным старостой.

— Внуши ей, мать! Видишь, стоит насупившись, названому отцу в глаза не смотрит. За хлеб, за соль благодарить нужно.

— Свое ем, не ваше, — отвечала Мария и обжигала отчима взглядом.

Мокрой курицей сидела Ксения Николаевна, не смея слова поперек сказать расходившемуся супругу.

— И еще вот что, — не унимался отчим. — Наперед предупреждаю, с комсомолией этой самой кончай вязаться... Беспутство там одно. Девок от парней не отличишь: затылки голые, папироски курят. Батюшка мне уже попенял на днях, что не зрит в церкви отроковицы Марии... Вот ведь как, в лицо все мое семейство знает! — хвастливо закончил Родион Гаврилович.

Мария гневно вспыхнула, отчеканила дрожащим голосом:

— Наш отец был большевик, не забывайте этого. А яблочко от яблони, как известно, недалеко падает. В церковь вы меня ходить не заставите. И Настеньку не смейте трогать!

Отчим схватился за ремень, Мария с ухмылкой смотрела на дрожащие руки Самохина.

— Эй, поостерегитесь, без ремня штаны могут свалиться. Осрамитесь, церковный староста.

Родион Гаврилович сложил ремень вдвое, замахнулся. От щек Марии отхлынул румянец, но она не сдвинулась с места. Не сдвинулась и Настя, стоящая рядом с сестрой.

— Попробуй хлестни! Сию минуту заявлю куда следует. Защитники у нас найдутся, — погрозила Мария.

— Родя, Родя... — залепетала мать и повисла на руке у мужа.

Он хлестнул раза два по стулу, разрядил свой гнев; такая отпетая и впрямь нажалуется, греха не оберешься!

— Ты вот что, намекни ей, пусть убирается из моего дома, — говорил он жене несколько минут спустя. — Сама видишь, скандалы кажинный день. А мы бы с тобой зажили душа в душу. Чем я для тебя плох? Всем ты у меня обеспечена. И Настюшку с пути совратит...

Перейти на страницу:

Похожие книги

Плаха
Плаха

Самый верный путь к творческому бессмертию – это писать sub specie mortis – с точки зрения смерти, или, что в данном случае одно и то же, с точки зрения вечности. Именно с этой позиции пишет свою прозу Чингиз Айтматов, классик русской и киргизской литературы, лауреат самых престижных премий, хотя последнее обстоятельство в глазах читателя современного, сформировавшегося уже на руинах некогда великой империи, не является столь уж важным. Но несомненно важным оказалось другое: айтматовские притчи, в которых миф переплетен с реальностью, а национальные, исторические и культурные пласты перемешаны, – приобрели сегодня новое трагическое звучание, стали еще более пронзительными. Потому что пропасть, о которой предупреждал Айтматов несколько десятилетий назад, – теперь у нас под ногами. В том числе и об этом – роман Ч. Айтматова «Плаха» (1986).«Ослепительная волчица Акбара и ее волк Ташчайнар, редкостной чистоты души Бостон, достойный воспоминаний о героях древнегреческих трагедии, и его антипод Базарбай, мятущийся Авдий, принявший крестные муки, и жертвенный младенец Кенджеш, охотники за наркотическим травяным зельем и благословенные певцы… – все предстали взору писателя и нашему взору в атмосфере высоких температур подлинного чувства».А. Золотов

Чингиз Айтматов , Чингиз Торекулович Айтматов

Проза / Советская классическая проза