– Она была очень импульсивна. Всегда подчинялась первому порыву. Но вы меня не выслушали до конца. В день смерти Ларисы в районе семнадцати часов ей позвонили из телефона-автомата, который стоял на противоположной стороне улицы, где находился дом Гранкиной. Разговор длился минут десять. Почти сразу после его окончания Лариса вывалилась из окна. Володя предположил, что Булкина, понимая, что ей не скоро удастся выселить бывшую одноклассницу, затаилась на улице, ожидая, когда Лариса вернется домой. Булкина увидела, как Лара вернулась, и позвонила ей. Что она наговорила почти безумной Ларисе? Тайна, которую уже не узнать. Володя считал, что Ольга запугала подругу, возможно, пообещала рассказать всем, что она проститутка, больна сифилисом, нарисовала картину, как Ларису с позором выселяют из Москвы… Гранкина была очень внушаема, слова Ольги для нее всегда были законом. Надо учесть, что Ларисе всегда хотелось производить на окружающих положительное впечатление. На людях она демонстративно целовала Тату, показывая: «Я любящая мать». Когда посторонних зрителей не было, при своих она орала на ребенка. Ольга могла Ларе сказать: «Лучше тебе выпрыгнуть из окна, чем попасть в тюрьму на двадцать лет за проституцию и смерть детей».
– Такой срок гетерам не дают, – возразил я, – а виновность в смерти детей еще нужно доказать.
– Да откуда Ларе это знать? – хмыкнула собеседница. – Володя был стопроцентно уверен, что ее вынудили совершить самоубийство. Булкина ее прекрасно знала, понимала, на какую кнопку нажать, чтобы добиться нужного эффекта. Как-то Ольга ухитрилась заставить ее выброситься из окна. Не руками, а словами. Но это лишь рассуждения Володи, которые опираются на факт довольно долгого телефонного разговора. Обратите внимание: в ванной на полу лежали дети, непонятно, живы они или нет. А мать беседует с кем-то, и это не «Скорая помощь». Понимаете, каким человеком была Лариса?
– Мне Булкина сообщила, что жила все лето с сыном на даче. Там не было городского телефона, а мобильные тогда еще не придумали, – поделился я информацией. – О смерти Гранкиной Ольга узнала только по возвращении в Москву.
– Вранье! – отчеканила Маргарита.
Я промолчал, хотя уже давно сам понял, что моя клиентка по большей части врала. Вот твердят же людям: нельзя лгать своему врачу, адвокату и детективу, которого сами наняли для решения своих деликатных проблем. Но все равно они лгут, и ложь оборачивается против них. С другой стороны, ну как сообщить о себе, любимом, правду? Как признаться, что ты ударила головой о каменную плитку младенца, обманула женщину, которая считала тебя своей лучшей подругой, довела ее до самоубийства, представила преступницей маленькую девочку?
Я поежился. Ну история прямо как из Ветхого Завета, еще вспоминается Псалтирь, которую я читал с большим вниманием и считаю великим литературным памятником. Есть там в псалме сто тридцать шесть строка «Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень».
Я вздрогнул. Надеюсь, Маргарита не заметила, что я утек мыслями далеко от ее рассказа. Она тем временем продолжала:
– Ольга лжет, как дышит! Бросила мальчика на пол, испугалась и подставила Тату. Вот такая история.
– Порой в обычных квартирах самые обычные люди творят такие дела, что уму непостижимо, – прокомментировал я ее рассказ. – Как получилось, что Тата вышла замуж за Сергея? И, может, вы знаете судьбу Алика?
– С ним своя история, – сказала Рита.
Глава 37
– Расскажите, если не устали, – попросил я, – знаю, что Алик остался жив, его поместили в интернат для детей с неврологическими проблемами. И там он умер. Соседом его по комнате являлся Брагин, я приехал к нему домой и побеседовал. Потом поговорил с одной дамой и узнал, что я общался не с Брагиным, а с Аликом, он жив, несмотря на зарегистрированную смерть, у него документы на другое имя. Возможно, он чудом попал в программу профессора Константина Митова.
– Митов, – повторила Рита, – непризнанный гений. Вы правы, Алик жив. Ему необычайно повезло. Думаю, вы знаете, чем занимался Константин Алексеевич?
– Он искал способы реабилитации детей после черепно-мозговых травм и патологий, – ответил я.