Читаем Год жизни полностью

С парторгом разговор вышел еще короче. Норкин несколько раз снял и снова надел очки в явном замешательстве.

— Партийная организация не может подменять хозяйственников,— отводя глаза в сторону, сказал Норкин.— А в порядке контроля администрации мы уже слу-

шали доклад Игната Петровича о жилищном строительстве и снабжении. Неполадки есть, но не зависящие от руководства.

...Закончив наконец чтение сводки, Крутов откинулся в кресле, так, что затрещала спинка, щелкнул замочком золотого портсигара с монограммой и пододвинул его к Алексею:

— Кури!

Шатров глубоко затянулся, вкусно пыхнул колечком синеватого душистого дыма. Крутов плотно обнял папиросу толстыми губами, остро, с прищуром взглянул на инженера мутноватыми голубыми глазами.

— Ознакомился с участком? Почему вчера не выполнил суточное задание по вскрыше торфов?

— Вот я насчет этого как раз и пришел, Игнат Петрович.— Шатров немного помолчал, собираясь с мыслями.— Экскаваторы еще кой-как тянут, а вот бульдозеры все время ломаются.

— Причина?

— Грунт тяжелый, каменистый. Валуны, местами вечная мерзлота. Экскаваторам, хоть с горем пополам, грунт готовим: шурфуем, взрываем, а бульдозеры — те целину скребут. Вот у них и летят штанги, отвалы, звенья гусениц.

— Знаю. У всех так, не у тебя одного. Арсланидзе мне каждый день в жилетку плачется, да я слезам не верю. План — закон. Кровь из носу — а план давай.

Голубые глаза Крутова отвердели. Резче обозначились морщины на обветренном, загорелом лице.

— Так. Но у меня мысль есть, как можно и полигоны к промывке подготовить, и бульдозеры сберечь. Они ведь нам весной как воздух нужны будут.

— Хм! Интересно. И овцы целы, и волки сыты,—недоверчиво сказал Крутов.— Это каким же манером?

— Я уже с Арсланидзе говорил. Он одобряет. Советовался с машинистами. Теперь за вами дело — нужно от вас разрешение.

— Какое? — насторожился Крутов.

— Прекратить вскрышу бульдозерами, поставить их на ремонт. Вести вскрышу одними экскаваторами. Объем перевалки торфов не уменьшится,— торопился досказать свою мысль Шатров, видя, как хмурится Крутов.— Я уже прикинул — в управление округа будут идти прежние цифры: мы ведь сможем все силы бросить на рыхление торфов экскаваторам, обеспечим их сполна взорванным грунтом. Бурильный станок у меня завтра выходит из ремонта. Три шурфовочных бригады сколочены. Будем шурфовать днем н ночью. А бульдозеры сохраним, приведем в порядок и, чуть только с весны земля оттает, двинем их на зачистку полигонов. Голову даю на отрез — в три дня бульдозеры зачистят полигоны, и начнем промывку пес» ков. Нам ведь что главное — лишь бы экскаваторы за зиму убрали с полигонов основную массу торфов, верно?

Крутов долго молчал, барабаня пальцами по столу. Предложение Шатрова казалось очень заманчивым. Слов нет, оно сулило большой выигрыш. Но поставить на прикол мощную технику, выделенную прииску, отойти от узаконенных канонов горняцкого дела...

— С Арсланидзе говорил, с машинистами, а ко мне в последнюю очередь пришел? — ревниво сказал Крутов.

— Как же я могу прийти к руководителю прииска, не обсудив свое предложение на участке? — резонно возразил Шатров.

— Арсланидзе что... Тому хоть всю технику останови, еще и лучше: хлопот меньше,— вслух подумал начальник прииска.— А кто будет план выполнять?

— Нет, Игнат Петрович,—вступился за начальника парка Шатров,— Арсланидзе тоже беспокоится за судьбу плана.

Крутов встал, подошел к окну, дохнул на затянутое морозной пленкой стекло. В голубое высокое небо врезались вершины лиственниц, спускавшихся с сопки Ягодной. Дальше складками медвежьей шубы уходили в туманную дымку покрытые тайгой распадки и увалы. Под окнами здания конторы — извивы Кедровки,'на восемь месяцев закованной в алмазную броню. И всюду снег: на прошлогодних отвалах промытой гальки, на свежих конусах шахтных песков, на крышах разбросанных по склону бревенчатых, потемневших от времени и непогоды приисковых домиков. Сибирская зима... С детства знакомый вид.

— Так как, Игнат Петрович? — настойчиво допытывался Шатров.

— Попробовать интересно,— неопределенно сказал Крутов, отошел от окна, потер щеки.— Но если завалишь вскрышу торфов...— начальник прииска сжал кулак, выразительно поднял его над головой,— места живого на тебе не оставлю!

— Согласен! — повеселел Шатров.— Я своим машинистам верю, не подведут участок.

— Так. Еще что у тебя ко мне?

Шатров рассказал о комсомольском рейде.

— Много безобразий ребята обнаружили. Есть просто анекдоты. Во второй шахте лента транспортера оборвалась. Ее бы сшить, если гнилая — заменить, а они на тачки перешли. Третий день вручную пески катают.

— К чему ты все это расписываешь? — холодно спросил Крутов.— Хочешь доказать, что Лаврухин развалил участок? Так это я и без тебя знаю. За то и выгнал его. А теперь ты за все в ответе.

— Я и не думаю за чужую спину прятаться,— оскорбленно ответил Шатров. Широкие брови сдвинулись. На лбу обозначилась тугая вертикальная морщинка.— Сам могу за все ответить. А о неполадках на участке считаю себя обязанным доложить начальнику прииска. Так меня в армии учили.

Перейти на страницу:

Похожие книги

О, юность моя!
О, юность моя!

Поэт Илья Сельвинский впервые выступает с крупным автобиографическим произведением. «О, юность моя!» — роман во многом автобиографический, речь в нем идет о событиях, относящихся к первым годам советской власти на юге России.Центральный герой романа — человек со сложным душевным миром, еще не вполне четко представляющий себе свое будущее и будущее своей страны. Его характер только еще складывается, формируется, причем в обстановке далеко не легкой и не простой. Но он — не один. Его окружает молодежь тех лет — молодежь маленького южного городка, бурлящего противоречиями, характерными для тех исторически сложных дней.Роман И. Сельвинского эмоционален, написан рукой настоящего художника, язык его поэтичен и ярок.

Илья Львович Сельвинский

Проза / Историческая проза / Советская классическая проза
Тихий Дон
Тихий Дон

Роман-эпопея Михаила Шолохова «Тихий Дон» — одно из наиболее значительных, масштабных и талантливых произведений русскоязычной литературы, принесших автору Нобелевскую премию. Действие романа происходит на фоне важнейших событий в истории России первой половины XX века — революции и Гражданской войны, поменявших не только древний уклад донского казачества, к которому принадлежит главный герой Григорий Мелехов, но и судьбу, и облик всей страны. В этом грандиозном произведении нашлось место чуть ли не для всего самого увлекательного, что может предложить читателю художественная литература: здесь и великие исторические реалии, и любовные интриги, и описания давно исчезнувших укладов жизни, многочисленные героические и трагические события, созданные с большой художественной силой и мастерством, тем более поразительными, что Михаилу Шолохову на момент создания первой части романа исполнилось чуть больше двадцати лет.

Михаил Александрович Шолохов

Советская классическая проза