Читаем Голодная Гора полностью

Он отдал ей всю мелочь, которая была у него в кармане; она жадно схватила деньги, и когда, распростившись с ней, Хэл обернулся через плечо, то увидел, что ее морщинистое лицо приняло совсем другое выражение и что она бормочет что-то про себя. Тут он понял, что она уже забыла про них, а воспоминания об их матери это просто способ завоевать их расположение. Единственное, что интересовало вдову Тима, это деньги, которые она держала в руках. Они направились в дом священника, где дядя Том и тетя Гариет вернули им веселое расположение духа.

- Десять лет - это долгий срок, - говорил дядя Том, - но вас не должно это беспокоить. Вы вернулись домой и останетесь здесь. Что ты собираешься делать, Хэл, после окончания Оксфорда?

- Ничего, - улыбнулся Хэл. - Жить в свое удовольствие и писать картины для друзей.

Тетя Гариет покачала головой.

- Я вижу, ты усвоил себе дурные привычки, - сказала она. - У тебя было слишком много денег и никакого руководства. Пойди помоги нам сбивать масло, Джинни покажет тебе, как это делается.

Добела выскобленный молочный чулан, тетя Гариет хлопочет вокруг своих горшков и мисок.

- А ну-ка, попробуй заработать свой обед, вместо того чтобы сидеть на столе да угощаться сывороткой. Посмотри на Джинни, она такая малышка, а энергии у нее вдвое больше.

- Женщины должны работать, а мужчины - развлекаться, - поддразнивал Хэл девушку, дергая ее за волосы. - Помнишь, как я вез тебя на тачке и уронил, а ты плакала?

- Да, а ты ее целовал и просил прощения, - сказала тетя Гариет.

Хэл сунул палец в миску с желтыми сливками и хитро поглядывал на Джинни, а она, засучив рукава и собрав волосы на затылке, чтобы не мешали, вертела ручку маслобойки.

- Ты, наверное, уже слишком взрослая, чтобы целоваться, - сказал он.

- Даже чересчур взрослая, - подтвердила Джинни.

- И слишком разумная, теперь уже не станешь кататься на тачке и тем более падать.

- Это зависит от того, кто будет меня катать.

- Хочешь попробовать? Я прокачу тебя вокруг сада.

- Нет, не хочу.

- Тогда пойдем на залив ловить рыбу, если тебе угодно мне довериться.

- Я ничего тебе не обещаю, пока ты не перестанешь лазить пальцами в сливки.

Хэл рассмеялся и, соскочив со стола, встал рядом с ней и взялся за ручку маслобойки.

- Ах, Джинни, - сказал он, - ты никуда не уезжала из дома и поэтому не знаешь, что это значит - вернуться домой.

Что толку огорчаться из-за того, что между ним и обитателями Клонмиэра встали долгие годы? Ведь сам Клонмиэр не изменился, остался прежним. Нужно радоваться каждой минуте. Это было действительно счастливое Рождество. Кухонную плиту каким-то образом удалось наладить, индейка была зажарена, и Хэлу как главе дома было предложено ее разрезать, что он и проделал с такой щедростью, что ему самому достался один остов. Праздник удался на славу, за столом сидели Бродрики, Спенсеры, Калагены и эндрифские родичи Флауэры: Саймон, Джудит и Франк, и после того, как рождественский обед был съеден, затеяли игру в прятки - пустые комнаты нового крыла наполнились веселым шумом, там раздавались топот ног, громкий говор, крики и смех. Том Калаген стоял вместе со своей женой в коридоре, соединявшем новое крыло здания со старым домом, прислушиваясь к топоту, хлопанью дверей и радостным крикам.

- Какая трагедия, - тихо заметил он. - Ведь так могло быть все эти годы. В этих комнатах стояла бы мебель, а девочки и мальчики росли бы в родном гнезде. А Генри... наш милый Генри, такой всегда добрый и великодушный...

- Как ты думаешь, он когда-нибудь вернется сюда? - спросила Гариет.

Пастор покачал головой.

- Ты же видела его письма, - сказал он, - и понимаешь, что с ним произошло. Он стал другим человеком.

- Хэл очень похож на него, - сказала его жена. - Тот же шарм, та же улыбка. Но чего-то ему недостает, нет той энергии, того напора, что были у Генри. И говорит иногда с такой горечью, а ведь ему всего двадцать лет.

- Но последние десять лет им никто не занимался, а все, чему его учила мать, заброшено и забыто, - сказал Том. - Вот если бы Генри захотел, если бы он сломал эту стену, которая выросла между ними... Впрочем, не знаю, поможет ли это. Из-под мальчика выбили самую основу, самый фундамент.

Кити бежала по лестнице главного холла, преследуемая Саймоном Флауэром. Лизет, раскрасневшись против обыкновения, на цыпочках прокралась в гостиную, которой никто не пользовался. Наверху в галерее раздался смех: это Роберт нашел там Молли, и они прошлись в вальсе по лестнице. В маленьком будуаре, расположенном над заколоченным парадным входом, Хэл сражался со стеклянной дверью, ведущей на балкон, пытаясь ее открыть. Она заржавела и разбухла, и никак не хотела открываться.

- Эта комната должна была служить маминым будуаром, - сказал он. - Отец специально так распланировал, поместил ее рядом со спальней. Нравится тебе?

Джинни кивнула.

- Я часто сюда приходила тайком, когда Боулов не было дома. Именно таким я себе и представляла этот будуар. Вот здесь, в уголке, должен был помещаться ее письменный столик рядом с камином. Тут стояло бы кресло, а возле него - другое.

Перейти на страницу:

Похожие книги

Уроки счастья
Уроки счастья

В тридцать семь от жизни не ждешь никаких сюрпризов, привыкаешь относиться ко всему с долей здорового цинизма и обзаводишься кучей холостяцких привычек. Работа в школе не предполагает широкого круга знакомств, а подружки все давно вышли замуж, и на первом месте у них муж и дети. Вот и я уже смирилась с тем, что на личной жизни можно поставить крест, ведь мужчинам интереснее молодые и стройные, а не умные и осторожные женщины. Но его величество случай плевать хотел на мои убеждения и все повернул по-своему, и внезапно в моей размеренной и устоявшейся жизни появились два программиста, имеющие свои взгляды на то, как надо ухаживать за женщиной. И что на первом месте у них будет совсем не работа и собственный эгоизм.

Кира Стрельникова , Некто Лукас

Современная русская и зарубежная проза / Самиздат, сетевая литература / Любовно-фантастические романы / Романы
Дети мои
Дети мои

"Дети мои" – новый роман Гузель Яхиной, самой яркой дебютантки в истории российской литературы новейшего времени, лауреата премий "Большая книга" и "Ясная Поляна" за бестселлер "Зулейха открывает глаза".Поволжье, 1920–1930-е годы. Якоб Бах – российский немец, учитель в колонии Гнаденталь. Он давно отвернулся от мира, растит единственную дочь Анче на уединенном хуторе и пишет волшебные сказки, которые чудесным и трагическим образом воплощаются в реальность."В первом романе, стремительно прославившемся и через год после дебюта жившем уже в тридцати переводах и на верху мировых литературных премий, Гузель Яхина швырнула нас в Сибирь и при этом показала татарщину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. А теперь она погружает читателя в холодную волжскую воду, в волглый мох и торф, в зыбь и слизь, в Этель−Булгу−Су, и ее «мысль народная», как Волга, глубока, и она прощупывает неметчину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. В сюжете вообще-то на первом плане любовь, смерть, и история, и политика, и война, и творчество…" Елена Костюкович

Гузель Шамилевна Яхина

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Проза прочее