Мария Федоровна.
Я здесь знаешь, чем занимаюсь? Все время вышиваю бабочек гладью, как в лагере. Только теперь не за пайку, а для души. Я их вышиваю, а они тотчас оживают и улетают. Ты заметил, как много бабочек прилетало к тебе этим летом? А еще я тут на днях перечитывала "Тарусские страницы". Здесь все как-то по-другому читается. И знаешь, кое-что совсем неплохо. Можно перечитывать вечно. Особенно Паустовского, а эту новую поэзию я так и не поняла. "Богатый нищий жрет мороженое..." Что это значит? И как это грубо — "жрет". А ты знаешь, я здесь храню твое раннее стихотворение, оно у меня здесь на бумажке записано. Видишь, я и здесь без очков читаю, а мне уже не 83, а, страшно сказать, 110.Я.
Бабушка Маня, бабушка Маня! Куда же вы?Мария Федоровна.
Ско-о-о-о-ро встре-е-е-етимся. Не торопись. Еще много надо сделать… А я пока для тебя еще что-нибудь вышью.Надежда Владимировна.
Ты приляг, поспи. Тебя нельзя так волноваться. Я достала для тебя теплое белье. Здесь его сколько угодно, а у вас по-прежнему нет. Я знаю, в моей комнате на Вахтангова, это теперь Николо-Песковский переулок, какая-то фирма. Я увидела кондиционеры на обоих окнах и даже заходить не стала, чтобы не расстраиваться. Мы здесь с Алешей вместе. Он уже опять не пьет и все время перечитывает то Некрасова, то Есенина. Я говорю, да почитай ты что-нибудь еще. У нас тут, как теперь у вас, книг любых завались. Первое время он все читал мемуары маршала Жукова без купюр, а потом все отбросил. Сказал: "Ну их всех", — и читает только Есенина и Некрасова.Алексей Евгеньевич.
Это про меня. А вот это про вас теперь:
Справедливости не ищи. Теперь у вас чего только нет. Водки любой залейся, рыбки соленой навалом. У нас с этим строго. А у тебя не застоялась в шкафу бутылочка? Плесни мне рюмочку. И вот этой янтарной, солененькой, не знаю, как она у вас называется. При мне ее вовсе не было.
Надежда Владимировна.
Алеша, пойдем. Ты опять за старое. Косте теперь тоже нельзя пить, у него тоже давление. Да, да, ведь ему уже 60. Ты дожил только до 59. В то время не было лекарств от давления. Пойдем, Алешенька. После все встретимся и наговоримся. Сыночка, я здесь в театре опять работаю и не костюмером, а на выходных ролях. "Кушать подано!" Какое счастье. Береги себя и еще зайди, пожалуйста, в музей Лермонтова, где я работала смотрителем. Скажи им, что Михаил Юрьевич всем велел кланяться и благодарит, что дом сохранили. И пусть не пугаются, когда он по ночам приходит, и половицы скрипят. Что-то я еще хотела сказать... А, да, я здесь, представь себе, встретила Льва Толстого и прямо так и спросила: "Как же вы могли все бросить, уйти из дома, оставить всех?" Он не обиделся, только улыбнулся в бороду, как дедушка Федор Сергеевич, и сказал: "Эх, Надюшка, Надюшка". А, может, это и был Федор Сергеевич. Здесь так все смешано, ты даже не представляешь. И еще тебе Владимир Владимирович велел привет передать, и Велимир твой Хлебников, они и здесь все спорят и что-то выясняют, но к тебе очень хорошо относятся. Пожалуйста, надень при мне теплое белье, чтобы я была спокойна, что ты тут не мерзнешь...Александр Лазаревич.
Даже на том свете она тебя балует. Не то что я... Помнишь, я все просил: "Мама, выроди меня обратно". Так вот, эта просьба моя исполнена. А ты знаешь, моя "Золушка" тут идет без малейших изменений, с полным аншлагом. И ты там играешь гнома, даришь Золушке башмачки. Вот говори тебе: "В театр только через мой труп". Так оно и получилось. А Ольга Сергеевна здесь встретилась со своим Владским, и, знаешь, она осталась и со мной, и с ним. Здесь это возможно, хотя и редко. А Надюшка осталась со своим пропойцей Алексеем Евгеньевичем. Она у меня в театре играет служанок и очень счастлива, а на земле какие были скандалы, что роль не главная... наука умеет много гитик... ты себе думаешь, а оно себе думает...Вовка.
Ты не думай, что я уже тут. Нет, я еще жив. Просто я лежу в Костроме в психушке ни жив, ни мертв. И временами тут появляюсь, а потом возвращаюсь домой, в психушку.Я.
Допился, братец единоутробный.Вовка.