Я вхожу в голубой вестибюль. Эта школа куда более старая, чем наша. Или, точнее, в ней давно не делали нормальный ремонт. Только красили, красили, упорно, в несколько слоёв, так что стены бугрятся закрашенными трещинами.
Вахтёра на месте нет, турникета тоже нет. Я стою и жду, будет ли на меня кто-то кричать. Обычно люди в незнакомом месте сначала накричат, а потом объясняют, куда пройти. Правила обращения с детьми диктуют им подобное поведение. Найти бы, где эти правила напечатаны, и сжечь весь тираж. У меня с ботинок течёт растаявший снег, скоро действительно будет за что на меня кричать. А ещё у меня распухший нос и вообще подозрительный вид. И вдруг Карин появляется на лестничной площадке, высматривает кого-то, стоя наверху.
– Привет. Сменка есть? – спрашивает он и начинает спускаться, шурша пакетиками на ногах. Мне почему-то хочется смеяться, я мотаю головой, быстро, чтоб незаметна была моя усмешка.
– Я тебе принёс, – говорит Карин и засовывает мне в руку пластмассовый шарик-капсулу. Я открываю шарик, сажусь на скамейку и начинаю натягивать бахилы. Шнурковая болезнь что-то обострилась после драки, нога почти не сгибается. Я было замечталась, что Карин мне поможет надеть бахилы, но он быстро разворачивается и снова поднимается по лестнице.
– Шестой кабинет! – кричит мне. Отл, отл, только бахилы донадеваю и побегу за тобой в шестой кабинет, видишь, какая я бодрая старушонка сегодня?
Наконец бахилы натянуты, я совсем запарилась. По дороге к кабинету стягиваю шапку, разлохматив к чёрту и без того нестабильную причёску, расстёгиваю куртку. Из компьютерного класса доносится шум голосов. Я осторожно заглядываю внутрь. Несколько ребят, по виду из началки, максимум четвёртый класс, вовсю работают, возятся с какими-то плоскими пластиковыми коробками – кажется, разбирают их, довольно неаккуратно вырывая составные части и откручивая винты. С парнями сидят две девочки, одна ковыряется в такой же коробке, другая, совсем уж дошкольница, причёсывает куклу. Ничего себе, какие мелкие к Карину на занятия ходят. Хотя он же говорил, что со всеми занимается. Паяют тут без отрыва от горшка…
Я присматриваюсь к коробкам и понимаю, что где-то видела такие раньше. Прямоугольные щели в передних панелях помогают мне догадаться.
– Это дисководы? – спрашиваю я Карина, снующего меж столов.
– Угу, – говорит Карин.
– И не жалко вам их курочить? – спрашиваю я ближайшего ко мне парня.
– Да это старьё, – усмехается пацан.
Карин подходит ко мне с отвёрткой, перепачканной чем-то тёмным.
– Понюхай.
Я отдёргиваю голову.
– Это смазка из Кореи, семнадцать лет прошло, а она до сих пор пахнет, – объясняет Карин. – «Самсунг», качество. Тогда всё делали на совесть.
Он продолжает высоко держать отвёртку, забыл опустить, наверное. Просто Карин только сейчас толком разглядел моё лицо.
– Это у меня «Самсунг». У меня самый старый дисковод, – откликается другой пацан. Пацанам так важно иметь что-то «самое», понятное дело. Но Карин поворачивается и пресекает его хвастовство:
– Тут нет самых старых. Здесь почти все две тысячи первого года производства. Они старше вас в два раза.
– Где вы их взяли так много? Неужели вам в пункт приёма хлама принесли? – я вспоминаю коробку с объявлением в бутике. Представляю, как туда кто-то притащил десять дисководов. Специально одни дисководы, без компов. Сюр какой-то.
– Да нет, это папа одного мальчика, у него много компьютеров. Списывали технику в офисе, а я говорил, что нам нужны такие вещи. Вот он все ненужные принёс и отдал. – Карин стоит рядом и, кажется, присматривается к моему лицу. Да, ясное дело, оно выглядит странно, несмотря на лёд и медицинскую помощь Лиды. Я отворачиваюсь от Карина, прячу лицо, как могу, тоже начинаю ходить меж столов и типа смотреть, что делают ребята. Пакетики на моих ногах смешно шуршат, но мне не до смеха. Карин идёт следом. Он что-то подозревает и ждёт удобного момента, чтобы спросить. Хорошо, что ученики его всё время отвлекают. Кто-то кричит:
– А этот дисковод две тысячи седьмого! Это мой ровесник!
– Вот и разбирай своего ровесника, – усмехается Карин. – Если будут вопросы, я вам помогу. – И его встревоженный взгляд снова устремляется на меня. Он манит меня пальцем, чтобы я отошла от столов и мы могли бы поговорить вполголоса, не на виду у остальных. Пацан, который искал «самый старый дисковод», восклицает:
– У меня кассетник! У кого-нибудь ещё есть кассетник?
– Нет, у меня диск.
– По ходу, у меня всё-таки самый олдскульный, – доволен пацан.
Карин подманивает меня к себе и тихо говорит:
– Ты никого не видела по дороге сюда?
Я пожимаю плечами:
– Людей на остановке. И бродячих собак. Три штуки. Я думала, они бегут на меня, но оказалось, что не на меня.
– Бродячие собаки? – Карин хмурится. Отходит от меня в угол класса, к шкафу, вынимает телефон и звонит. Пропустив довольно много гудков, он нехотя сбрасывает вызов. Поворачивается ко мне снова: – Точно больше никого не видела?
– Вы кого-то ждёте? – устаю от его намёков я.