— Такая вот история с биографией… — привратник окутался дымом. — Жених виделся ей рыжим ангелом… давно девочку не видел… говорят, из руин женского монастыря она переселилась в пещеру Пана на Лысой горе, поет песни, угодные богу, и питается росой как кузнечик… что?.. нет, не надо ее жалеть, она в этом не нуждается… нет, нет, она вовсе не призрак… и не видимость… если вас интересуют подробности, поговорите с моей женой… она ходит ко многим, правда к ней почему-то никто не ходит…
Жена привратника на вопросы писателя отвечала уклончиво, но вежливо.
— Не знаю, что вам сказать… девочка то появляется, то исчезает… — женщина развела руками. У нее была привычка говорить уклончиво и оставлять фразы и мысли незаконченными. — Говорят, она сошлась с каким-то поэтом… он тоже не в себе… спускался в преисподнюю, искал там темы для своих поэм…
В створке зеркала писатель увидел бледное, размытое отражение блаженной. Можно было окликнул ее, но он сдержался. Все было так зыбко, шатко.
Писатель ушел, оставив довольно благожелательное впечатление от внешности жены привратника и ее манер, хотя и не без снисходительной иронии. Жена привратника была довольно своеобразной особой, впрочем, не лишенной женской привлекательности…
Писатель остановился у руин женского монастыря, на паперти которого родилась блаженная. Он стоял, смотрел и размышлял.
«Бедная девочка… что могла дать ей жизнь?.. лишь видения, которых она не могла объяснить, и смерть… женщинам доступно только то, что они чувствуют…»
Руины женского монастыря придавали пейзажу романтический колорит.
«Говорят, одно время монастырь использовали не по назначению, и по слухам там творилось нечто невообразимое… можно воспользоваться этими слухами и вот вам и роман ужасов… тут есть все нужное…» — Взгляд писателя скользнул по обломкам пилястр, колонн, остановился на приоткрытой двери, которая покачивалась. Он вошел в келью. Он стоял и смотрел на ложе, укрытое ворохом миртовых листьев, на разодранные обои, на пыльную, источенную молью занавесь, потом сел. Складки занавеси шевельнулись.
Писатель встал, и тени встали в беспорядке. Размытые полутьмой, они ожили, приобрели реальность, они угрожали.
«Показалось… нет там никого…» — подумал писатель, озираясь. Он уже шел по длинному переходу с полуразрушенными лестницами и множеством дверей, которые никуда не открывались. Из-за дверей доносились стоны. Писатель уже готов был поверить в явление душ умерших монахинь. Ему мерещилось, что кто-то из мертвецов преследует его.
Осыпались камни.
Писатель замер.
Из складок темноты вышел незнакомец в плаще.
«Кто он?.. роль сладострастного соблазнителя, преследующего невинную жертву, ему явно не подходит… что если он отец блаженной, страдающий не в меньшей степени, чем его жертва?.. история не окончена и предполагает продолжение с раскрытием тайны сомнительного происхождения и желанной разгадкой всего происходящего… хотя тема довольно рискованная… мотив преступления и наказания…»
С некоторым удивлением и страхом писатель смотрел на незнакомца. Во всем этом было нечто неподвластное разуму. Любопытство побудило писателя спросить незнакомца, кто он, но вопрос остался без ответа, а фигура незнакомца стала бледнеть и исчезла.
«Да и был ли он?.. всего лишь фикция… иллюзия… тень…»
Писатель вернулся в свою комнату.
Он стоял у окна и смотрел на город.
Увидев в створке окна бледное, размытое отражение блаженной, внимающей и сострадающей, он отвел взгляд.
«Чего я жду?.. я жду ночи… долгой ночи и весьма, весьма долгой… именно этого я жду… и уже вспоминаю эту ночь, хотя она еще только должна наступить… кто хоть раз сталкивался с сиренами и слышал их коварные песни, тот и без моих разъяснений поймет, что утолить жажду уже невозможно… воображение будет рисовать соблазнительные картины все более изощренных наслаждений…»
Наступила ночь.
Во сне писатель прогуливался в садах избранных и вместо лица носил личину, когда явилась блаженная. Нагота ее была украшена ожерельем из перлов. Толпа блудниц сопровождала ее. Одни шли впереди, другие следом.
Наполнив воздух благовониями, видение рассеялось.