Солнечный свет распадался на тысячи бликов, отражаясь от ледяных рук и ног. Преломлялся сотнями крошечных радуг, искрясь, словно каждый дюйм ледяных торсов был покрыт мельчайшей алмазной крошкой. Неуместнейшая из возможных мыслей, но эти переливы света напомнили Авелен хрустальный свод над четырьмя тронами Кэр-Паравэла. В солнечные дни по беломраморному полу тронного зала скользили точно такие же радужные полосы света. Ложились на рыцарские доспехи, до того отполированные старательными оруженосцами, что можно было смотреться в начищенные нагрудники, как в зеркала. Искрились на изгибах металла и отражались от сверкающих клинков, обнаженных в почетном карауле. Ей всегда казалось, что рыцари должны быть именно такими: могучими, яркими, отчаянно слепящими глаза всякому, кто дерзнет взглянуть даже издалека.
И как же странно было обнаружить обратное. Теперь на солнце сияли — до мучительной рези в глазах — ее враги, а единственный рыцарь, готовый сражаться за нее, не задавая вопросов, стоял с непокрытой головой, и в его слишком простецкой для принца кожаной куртке уже нашлось бы с полдюжины дыр. И на что, во имя всего святого, они только рассчитывали? Даже если эта ведьма действительно придет, то что помешает ей приказать своим ледяным слугам убить его, не сходя с места?
— Осторожнее, Ваша Милость, — негромко пророкотал притаившийся рядом, за выступом скалы, гном. Такой невысокий, едва доходивший ей до пояса, но обладавший голосом минотавра. Во всяком случае, ей так казалось. Она никогда не видела живых минотавров. Да и мертвых тоже. — Мы не хотим, чтобы вас заметили.
Мы?
Она бы даже не задалась этим вопросом, будь перед ней один из нарнийцев, присягнувших на верность ее отцу или матери. Но черные гномы?
Слишком просто, — сказал внутренний голос, удивительно похожий на голос дяди Эдмунда, когда гномы согласились помочь. Они хотят чего-то еще. Кто согласится рискнуть не только своими жизнями, но и благополучием женщин и детей ради одного лишь обещания? Жизнь черных гномов не настолько плоха, чтобы без раздумий бросаться вслед за едва забрезжившей надеждой на лучшее, а данное им слово могут и не сдержать. Они могут проиграть. Корин… может погибнуть. Но если гномы готовы так рисковать, значит… они знают что-то, чего не знает Авелен. Но что?
И это странное обращение, вдруг прозвучавшее из уст ее… охранника. Почему у нее такое чувство, словно ее стерегут, как бесценный трофей?
— Осторожнее, Ваша Милость, — почти шептал гном, сжимая в коротких пальцах двуглавый топор. Ледяные фигуры расступались на узкой, спускающейся к почти круглому озерцу тропе, и длинный зеленый шлейф платья скользил по смерзшемуся в жесткий наст снегу, словно водяная змея среди густо разросшихся кувшинок. И сверкали в солнечных лучах острые грани сломанного хрустального жезла.
Она всё же пришла.
Что с тобой, маленькая принцесса? Ты боишься? Это правильно. Ты чувствуешь эту силу? Эту мощь?
О, нет. Снова ты?
Какая насмешка судьбы, — так странно, почти горько вздохнула давно мертвая колдунья. — Я заперла их глубоко под землей, заточила в ледяной тюрьме, из которой нет выхода, и думала, что с этим покончено. А ведь она даже не была сильнейшей из них. Нет-нет. Жалкое подмастерье великой западной ведьмы, несмышленное дитя, даже неспособное удержать в руках слишком тяжелый для нее гримуар.
Дитя? Она… заперла в этой ледяной тюрьме ребенка?
Увы, — теперь Колдунья будто улыбнулась в мыслях. — Они явились за несколько лет до твоего отца и его родичей. Ведьмы из западных лесов. Те, что добровольно отринули блага людского мира ради власти над незримым. Думали, что им хватит сил свергнуть меня, — и она рассвирепела в одно мгновение, разом напомнив о своей истинной сущности. — Меня, королеву Чарна и госпожу двух миров! И теперь эта девчонка, ничего не смыслящая в Изначальной Магии, смеет осквернять мою могилу! Смеет касаться моего жезла! Нужно было отсечь ей голову первой!
Авелен едва удержалась от циничного «Сделанного не воротишь, раньше нужно было думать». И сама не поняла, откуда у нее в голове вообще взялась эта мысль.
Только посмотри на нее! — шипела Колдунья, и мерещилось, будто снег вокруг смерзается с новой силой, будто скрипят, пытаясь прорваться сквозь скалу, огромные ледяные торосы. — Она мнит, будто она — это я!
И в самом деле. Ведьма была ослепительна. Струились по зеленому шелку платья тяжелые черные волосы, кривились в насмешливой улыбке полные красные губы, и с тонкого нежного лица смотрели огромные светлые глаза. Смотрели так… что этот взгляд не понравился Авелен едва ли не больше, чем даже колдовской жезл в ее руке.
— Ты хотел видеть меня, принц? — донес порыв ледяного ветра мелодичный, словно перезвон колокольчиков, голос. Совсем как в песнях о морских сиренах, чьи голоса вели в полнолуние корабли на острые скалы Русалочьих Рифов.
Плохо дело. Она не потребовала никаких доказательств. Она знала, что перед ней действительно принц. Но его улыбка тоже была насмешливой, а вовсе не завороженной ее красотой.