Дрейфуй, блефуй, кажись себе звездой.
Мой возраст не таков, чтоб быть в экстазе.
Сесть я готов на трон
Этак блесни и так
в пятом слове с конца,
многоугольный знак,
иероглиф Дворца.
Выпяти белый лист:
подтолкни изнутри.
Был он безмолвен, чист –
нынче поговорим.
Если захлопну том,
не исчезай во тьме,
бегай с гурьбой, гуртом,
но откликайся мне.
Буква моя, двойник!
Научилась душа
говорить напрямик,
отвечать не спеша.
Сесть я готов на трон
в зале тронном, как царь.
Выпил, впадая в сон,
не один я стопарь.
Чтоб престол Хуанди
негой согрел меня,
ты на колени пади
и полежи полдня.
Так покайфую я,
целый освоив том.
Из огня в полымя
я гарцую умом.
Кто ты в моих руках?
Дева иль книжица?
Буква-мираж в глазах?
…Пыжится ижица.
Обожаю я нежиться в ванной
Книжку «Правила жизни в саванне»
как-то ночью, задумчив и пьян,
я листал в остывающей ванне
(помню, в частности, клич обезьян
«акакАчча-угИрру-игИрру»,
что-то вроде "вперёд, командир!").
Я забыл ту чужую квартиру
как и прочую сотню квартир,
где для нас открываются краны
и по трубам течёт благодать…
Основное из правил саванны –
никогда в неё не попадать!
Обожаю я нежиться в ванной
(где тьма тьмущая гурий живьём).
Да, я спутал нирвану с сованной,
как и райские кущи – с хламьём.
Обожаю я сомнище гурий,
но вокруг обезьяны кружат.
Организм от таких бескультурий
вместо рая отправится в ад.
Мало водки в желудке, похоже.
Смог же в сотне я прежних квартир!
Благодать жертвы требует тоже.
…Но сегодня я – чур! – дезертир.
Круть на заборе!
СЕРДЦЕ
Чёрным и белым написано: «двадцать пять лет».
Что расстилается, то и под стать утюгу.
Нам было меньше, но мы уже знали секрет
И уцелели на самом февральском снегу.
Всё, что прошло мимо этих припудренных глаз,
было свободно остаться в зрачках ледяных.
Эта свобода и лечит, и мучает нас,
но не свободой, а сердцем узнаешь своих.
Оптику мутной зимы разобрав по зерну,
линзу исправив, приладив надёжный прицел,
заново видишь: совместную нашу вину
может судить только тот, кто заполнит пробел.
Круть на заборе! Написано несколько слов.
Что расстилается – вовсе не то же, что льстец.
Тайны познав, мы на снежный ступили покров.
Не перенёс бы собачьих морозов юнец.
Эти глаза о свободе молят и вопят:
те и другие, и третьи, чтоб сердце взорвать.
Что эти пудра и лёд с мужиками творят!
Будто на кол насадили меня умирать.
Зёрна посеяв зимой, соберу урожай
летом иль даже весною: прицел подберу.
Ниши, пробелы, лакуны и дыры пускай
ма́нят иль даже маня́т перед сном детвору.
Весь список выкати зараз
проходя как рябь по воде
(вот именно: проходя
как весенний грипп), не у дел
оказываясь, дитя,
зачитай мне сводки простых обид
немудрёный кодекс нашей любви
посмотри наверх, сделай вид,
по горячему оборви
весь список выкати зараз
своих обид-претензий,
публичным сделаем показ
белья и ждать рецензий
начинаем прямо с минуты сей,
вспомним, что бельё у нас есть грязней,
потому намного модней,
для людей ещё горячей.
Ты дама яркая, как пламя
Люблю октябрьские аллеи
С листвою мокрой под ногами!
В те дни, когда асфальт темнеет,
Твой рыжий плащ похож на пламя.
Я в сером, я сливаюсь с небом
На фоне опустевших улиц.
И кто из нас в том парке не был,
Да только многие ль вернулись?
И ты проходишь мимо, мимо
Под обветшалой кровлей года,
И купиной неопалимой
Трепещет нищая природа.
Твой след невидимый прекрасен.
Я тру замёрзшие запястья.
Лампаду в сумерках не гасят,
Хотя и это в нашей власти.
Ты дама яркая, как пламя,
Я серой мышкой подбираюсь
К тебе в надежде, что не к яме.
Хочу тебя, аж задыхаюсь.
Я предлагаю (как романтик)
По парку погулять под вечер
В лице твоём брезгливый смайлик:
Мол, что за нищий тут тинейджер!
Я говорю: щедра природа!
Ты нижнюю губу топыришь,
Другого требуешь подхода.
Кривишься вся и дебоширишь.
Руками шарю по карманам,
Но денег нет и на столовку,
Не говоря о ресторанах.
…На ночь надеяться неловко.
От тьмы и от мрака лишь шуба спасает
РОМАНС
Мой ветреный друг, нынче в городе ветер –
не тот ли, ломавший сосульки вначале?
Впустив темноту, я надену свой свитер
и выйду проветриться в город печальный.
Как жаль, что на улицах пахнет апрелем,
что наша разлука всё радостней длится,
что старые стены так быстро сгорели,
а в новых, весенних, вдвоём не укрыться.
В нелепом стечении медленных судеб
не больше коварства, чем в зауми марта.
Сегодняшний праздник особенно скуден
на фоне цветной, словно кухонный фартук,
отставшей от всех целлулоидной стаи,
которая год как над городом кружит,
над чьим-то запястьем со свистом сплетая
и ветер печальный, и ветер снаружи.
От тьмы и от мрака лишь шуба спасает.
От ветра и шума спасают бульвары.
Гулять по ночам мне ничто не мешает
(в апреле поедет не всяк на Канары).
Твой дом в эту зиму был съеден пожаром.