остаток февраля
разбитое окно
ведь нет стеклопакетов
Советский Союз
Чистить экран нужно чаще от пыли
Ломкая мелочь в морозных карманах,
Грязный ледок на экране дисплея –
Это февраль, роковой и стеклянный,
Вводит героя в свои эмпиреи.
Есть у судьбы неразменные ночки,
Есть и другие, попроще, монеты,
Вплоть до последней обугленной точки…
Но нам сегодня важнее не это,
Мы ожидаем невиданной птицы,
С молотом в клюве, с серебряной дрелью,
Чтобы разбить всё, чему не разбиться,
Даже под плотным обстрелом капели.
Гибни всерьёз, никудышнее время
Грязных ботинок и мокрого хлеба!
Нету ни строчки в халтурной поэме,
Нет никого, кроме мира и неба.
Так нам поют, и поют не напрасно –
Стоит прислушаться и убедиться,
Что раскрывается древняя тайна,
Что приближается новая птица.
Чистить экран нужно чаще от пыли
И в феврале на морозе не плакать.
Коль невтерпёж, то чернила в бутыли
Лучше на воздух тащить Пастернакам.
Экая невидаль – птица как птица.
Грач. Даже если сто тысяч пернатых.
Грушу обуглит поэт на странице,
Если ни дева не даст порезвиться
И ни издатель за стих не заплатит…
Ночки, монеты легко превратятся
В древние тайны и в рок в результате.
Ломкая мелочь – издатель прокинул.
Март впереди, весь чернильный и чёрный.
Синюю птицу вставляя в доктрину,
Небо и мир воспоёт из уборной.
С молотом в клюве с серебряной дрелью
Счастья пернатая тварь распоётся.
Время напомнит суровым похмельем:
Грязный ботинок стареет и рвётся…
Я не пёс
Я плачу́ тебе той же монетой –
неразменным таким пятаком,
что помечен моею пометой,
но расплющен чужим молотком.
Как наличие выдоха значим,
но как вдох неприметен, пока
тот, кто раньше других одурачен,
не признал своего пятака!
Я не пёс, но монеты любые
помечать обожаю тайком
(пятаки особливо большие),
а потом на глазу голубом
расплатиться с тобой пятаками.
иль другому всучить как кредит.
Медь не пахнет, коль стала деньгами:
Цезарь Веспасиан подтвердит.
О непонятых гениях
БЛУДНЫЙ СЫН
Голос мой проседает под грузом страха.
Нам, таким певцам, не стоять на сцене –
Растворяться в мире, как тает сахар
В чашке чая. Как падает на колени
Неудачник, смешавший огни и воды,
Торопясь домой за своей наградой.
Мелкий дождик идёт. Ни души у входа –
Никому свободы его не надо.
О НЕПОНЯТЫХ ГЕНИЯХ
Коль боишься, скорее влезай на сцену.
Не посмеет смелого гнать охрана,
Ибо противоядия феномену
И смотрения в рот опоздают в планах.
Неудачник объявится феноменом,
Лет чрез сто отыскав своё Эльдорадо:
Там и вход, и дожди и награды сеном,
Да и Нобель как символ лауреата.
Свет независимый, как и дым
Свет отрывается от огня,
Машет своим золотым плащом.
Не замечая в упор меня,
Все повторяет «прощён, прощён!».
Это сворачивает такси
С улицы заспанной в старый двор.
Ты не поглядывай на часы,
Здешнее время – вздор.
Если касанье твоей руки
Снова согреет мою ладонь,
Свету сбежавшему вопреки
Будет гореть огонь!
Свет независимый, как и дым.
Пламя – тю-тю, отраженья – есть.
Так двойником своим цифровым
Я улетаю куда невесть.
Пусть ожидает меня такси.
Ты отдохни, подожди и ты
И не вопи, язык прикуси,
В дрожь не вгоняй листы7
.Не истери, не неси пургу.
Дева, не разбивай семью.
Вместо себя я тебе могу
Тень предложить мою.
Странность одна заводит
В парке звёздного неба
полдень. Поэт уходит
по настоящему снегу.
Это его заводит.
Это такая осень
просто дарит подарки,
в небо бросая сосен
линии без помарки.
Он их увидит позже,
когда выйдет из парка,
когда скажет, что всё уже
и наклеена марка.
Все теперь на свободе.
Всем хорошо и правда.
Пой о своём заводе
песню нового барда!
Странность одна заводит
В парке ночном поэта.
Ходит поэт и ходит,
Будто бы место метя.
В осень, а не зимою,
Не по весне, не летом.
В снежном, однако, слое
Осень влечёт эстета.
Творческий дух пылает,
Мается и страдает.
Что так творца заводит?
Это поэт не знает.
Вдруг озаренье входит
В голову (так бывает):
Снег мужика заводит –
Простынь напоминает.
Лет множество побыв крутым поэтом…
Однажды переставший быть поэтом
Пьёт чёрный чай. Отчаиваться глупо.
Узнавший всё, он знает и об этом.
В его руках пластмассовая лупа.
Он смотрит на египетскую марку,
В надежде отыскать там запятую
Неправильную, мелкую помарку,
Что превратит бумажку в золотую.
Но не найдёт. А эти пирамиды
И эти сфинксы нам не интересны –
Мы не такие видывали виды,
Когда в глуши болтались межнебесной.
Когда впервые нам изобразило
Бессмертье непонятную картину.
И я смотрел, пока хватало силы –
Увидел всё, запомнил половину.
Лет множество побыв крутым поэтом,
Любой не только чай пить сможет чёрный,
Но обратиться в сыщика при этом,
Кому пить и зелёный не зазорно.
Кто может и коньяк, и что покруче:
Тысячелетней выдержки винишко –
Всё марочное сплошь (букет пахучий).