— Ты прав, — проговорила она. — Я из России. Но я никогда не была на панели. Меня прислали твои друзья, чтобы я передала тебе их горячий привет. До свидания.
Он успел дернуться — но ещё до того она нажала курок.
Выстрел, при всей его убойной силе, получился довольно тихим — будто шампанское хлопнуло. Никто внимания не обратит.
Она посидела на нем ещё с минуту, чувствуя внезапную слабость, которая наступает после слишком сильного наслаждения. Это наслаждение она начала испытывать ещё тогда, когда он орудовал сигарой — но если б он мог читать её мысли, и понял, каков источник этого наслаждения, он бы в ту же секунду поседел и попробовал удрать куда подальше… Что, конечно, у него не получилось бы. Она ощутила зов крови, ощутила свое единство с совсем другим человеком — с тем, которому поклялась посвящать всю кровь — и это не сигара двигалась в ней, это он зашевелился, стал опять вырастать внутри неё и врастать в нее, она сливалась с ним, и он ей твердил: «Сейчас… сейчас… Он унижает тебя, но я помогу тебе от него избавиться… Ты чувствуешь, как я одеваю на себя твои руки, будто перчатки? Этими руками я убью его!» Приблизительно так — но словами этого ощущения все равно не передашь, оно было намного острее и пронзительней любых слов. И она застонала от наслаждения, ощущая эту невероятную близость любимого человека — и, вместе с ней, близость смерти и готовность принести смерть. И все это наслаждение было лишь слабым предвестием того, которое она испытала сейчас — которое шло по нарастающей с каждым словом её короткой речи и словно молнией пронзило её, когда она выпустила пулю. Это было ощущение, что не только её руки и тело управляемы самым дорогим ей человеком — это было ощущение, что его сердце колотится в ней, что она слышит двойной, почти сливающийся, стук…
Андрей, конечно, опять назвал бы её психопаткой, если бы действительно был рядом и она попыталась пересказать ему то, что чувствует. Ну и пусть называет как хочет! Он не понимает, что такое единение выше, лучше и полнее любого единения в «любви», происходящего через единственное маленькое место, когда тела все равно остаются разделенными. И все равно…
Она тряхнула головой перед зеркалом, отгоняя шальные мысли. Нет, не мысли, образы и фантазии, такие яркие и живые. Если бы Андрей был на месте этого мудака… От него она вынесла бы все, даже возню с сигарой… Но нет, он бы послал всю эту пакость к чертям собачьим, да и не нужна ему была бы сигара… Она бы сумела разбудить его так, что он входил бы в неё без устали, снова и снова, и, может быть, она бы впервые в жизни сумела испытать то, о чем так много говорят и пишут… То наслаждение от физической близости с мужчиной, которое не имеет ничего общего с наслаждением убивать… И, может быть, если бы все совпало, она бы понесла от него ребенка…
Но Андрей её не хочет. Все вокруг хотят, а он — нет.
Вроде бы, потому что любит свою жену. Но она-то знает… Да, знает… Ему тоже известно, что нет выше наслаждения, чем близость через смерть, и он не хочет эту близость опошлять, низводить до более примитивного уровня, который доступен любым соплякам, лижущимся в кустах у реки. А вот Это, иное — им недоступно!
Или она только уговаривает себя?
Нет, не уговаривает… Ей не в чем себя убеждать, потому что правда за ней…
Она опять тряхнула головой — и невольно сама залюбовалась тем, как взлетели при этом её золотые волосы, как чуть шевельнулись прекрасные плечи… Пора собираться — и ещё раз проверить, не оставила ли она каких-нибудь улик. Окурки выкуренных ей сигарет она спустила в унитаз — и проследила, чтобы ни один не остался плавать на поверхности. Тщательно протерла все, к чему прикасалась, уничтожая отпечатки пальцев. Еще несколько заключительных штрихов — и она исчезнет бесследно.
Если кто-нибудь и произнесет имя «Богомол» в связи с этим убийством то доказательств все равно не будет, и лишь жуткая легенда ещё немного упрочится…
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
«— Как это так? — растерянно спрашиваю. — И какой такой другой человек им пользовался?
— Вот это нам и надо установить, — говорит майор. — Вы позволите зайти? Мне надо вам несколько вопросов задать, а заодно опросить как свидетеля вчерашнего происшествия. Вы ведь Феликса Васильевича Пигарева сопровождали, когда он домой вернулся?
— Точно, я, — говорю. — Да вы заходите, заходите, чего ж, и в самом деле, на пороге беседовать?
Майор заходит, я его на кухню провожу, засуетился даже вокруг него.
— Так что, — говорю, — с паспортом Васильича? Мы тут его обыскались, я даже сам думал к вам зайти, ведь ключи от машины у вас остались — вдруг, думаю, он все-таки в машине его оставил? Да вы садитесь, садитесь, вот вам табуретка, могу и чайку предложить…
— Нет, — качает головой майор, — в машине он паспорт не оставлял. Я проверил, по пути к вам, весь салон машины облазил, и даже в багажник заглянул. Кстати, вот вам ключи, уберите их куда-нибудь, чтобы не пропали.