Утром он ушел, удостоверившись, что здесь тифа нет. Но наверняка недели через две и эти слягут. Теперь – домой и обратно; так он и будет ходить по кругу, пока не кончится внутри завод или не сломается вложенный Господом непрочный механизм.
Холодно было в одиноких темно-желтых полях, мороз с утра ударил, и под ногами закостенело. О’Мэлли кутался в пальто, надвинул шляпу поглубже. Он вертел головой, выискивая Человека-ветра, и, кажется, высмотрел серый плащ в зарослях вереска.
«На дороге по сторонам шибко не гляди, – учила бабка, – а то споткнешься – и оглянуться не успеешь, как окажешься
Он споткнулся.
То ли и правда заступил он, куда не велено, то ли ослаб от голода – но заплутал безнадежно в невесть откуда спустившемся тумане, уже совсем рядом со своей деревней. Колокол старой церквушки слышался ясно, а найти знакомую дорогу не получалось. О’Мэлли оказывался то в зарослях, то в какой-то грязи; и начал уже бояться, что попадет в топь.
А потом туман вдруг сдуло ветром, и в небе утешающе засветилась луна. Он вздохнул. И увидел, как Человек-ветер деловито сматывает туман в свиток. Они стояли у каменной стены – остатков укреплений. О’Мэлли заморгал. Укрепления были в Килфиннане, а это за добрых пять миль. Видно, у него началась лихорадка. При лихорадке часты видения.
Человек-ветер кивнул ему и прошел через дыру в стене. О’Мэлли полез за ним – камни почему-то были теплые, будто весь день впитывали солнце. По другую сторону росли все те же сухие травы; а посреди трав, высвеченная луной, танцевала она.
Он сперва подумал, что это сестра Уны. Какой она была до голода.
О’Мэлли казалось, что он ничего уже не может; что тело его сухо и пусто, как вылущенный колос. Он слишком устал для всего этого. Он слишком хотел спать.
И все же он застыл и смотрел, как она танцует; и ему казалось, что на него пролился дождь, чудный дождь, который делает землю сладко-черной и плодородной; пошел к ней, и ему казалось, будто плечом он раздвигает сумерки.
Это болезнь. Болезнь до тебя добралась, а ты думал, что ей неподвластен.
Она танцевала сосредоточенно-серьезно, занимаясь явно важным делом: кружилась, вскидывала руки; и будто случайным – в этой сосредоточенности – было то нежное, округлое, что выступало, струилось, звало под ее простеньким платьем. И она встряхивала рыжими волосами и взглядывала на О’Мэлли так же серьезно: я все делаю правильно?
У О’Мэлли рот пересох и колени ослабли.
Она вдруг остановилась; замерла в полудвижении и плавно вышла из танца. Протянула к нему руки, нежные, в зеленом шелке рукавов.
– Идем, – а глаза смеются. – Идем. Будем танцевать.
Он вспомнил руки той, настоящей Униной сестры – кости со свисающей кожей.
Надо идти.
Он не помнит куда и зачем, но надо идти.
– Я… – сказал О’Мэлли.
Теплой она была, теплой и живой, пот чуть поблескивал на висках после танца.
– Мне надо, – пробормотал О’Мэлли. И попятился от нее; выпростался из облаков, из морока, обратно к укреплениям – и вон, к знакомому колокольному звону.
На следующее утро он проснулся в ознобе, но через два дня озноб сошел, только голова звенела, как пустая. Он не разбирал свой чемоданчик и, как обещал, отправился снова в Байлевьог.
На дороге его поджидала девочка с разноцветными глазами. О’Мэлли со вздохом взял ее за руку, и вдвоем они пошли по подмерзшей дороге.
Бог любит Францию
Девушке было страшно. Она боялась не ангела. Он был добрый и усталый, с мягким голосом. Больше всего она боялась не понять.
– Я глупая, мессир, – сказала она. – Я не знаю, почему Господь говорил со мной. Не знаю, почему вы говорите. Кто я такая?
Весна напала на Францию без предупреждения. Третьего дня еще лежал повсюду снег и ветер пробирал до самого сердца через одежду, через новую кольчугу. А потом – как ударило, за два дня открылась и зазеленела трава и яркие сорные цветы высыпали на полях, будто оспа.
– Господь тебе доверяет, – сказал ангел. – И ты вовсе не глупа. Глупый не смог бы дойти до короля.