Кто-то постучал в дверь, и Итан замер. Пожалуйста, пусть кто бы это ни был подумает, что он еще спит.
— Тук-тук. — Хелен открыла дверь.
Она уже была одета в красное платье в черный горох и несла поднос с завтраком. Кофе, тост с маслом, ломтик дыни и свежевыжатый сок из красного апельсина.
— Что это? — ощерился Итан, чтобы скрыть волнение под грубостью.
— Подумала, что ты, наверное, уже проснулся. Разве девушка не может принести завтрак любимому кузену?
Итан уселся на широкий подоконник.
— Генри здесь больше нет.
— Опять ты занимается самоуничижением. Кроме того, мы с Генри не кузены. Осторожнее там, не выпади из окна.
— Ага, тогда ведь тебе некого будет мучить. — Прозвучало грубо, но ему не удалось подобрать нужных слов, чтобы извиниться. Поэтому он спрыгнул с подоконника, взял тост и намазал его вареньем. — Спасибо за завтрак.
— Не за что. Давай сходим куда-нибудь вместе? — Она улыбнулась и, покачивая бедрами, вышла из комнаты.
Итан молча съел завтрак. У него есть неотложное дело. Просто нужно выбрать подходящий момент.
Смерть сидела за письменным столом в комнате Хелен. На красной промокашке лежал лист бумаги, рядом стояла чернильница с пером. Смерть закрыла глаза, призывая слезы. Одной точно будет достаточно, но для большей гарантии она выжала из себя три и дрожащим пальцем перелила их в чернильницу. Трясущиеся руки — что-то новенькое. Несомненно, признак напряжения. Эта Игра, в отличие от остальных, казалась скользкой, словно рыбина, выловленная голыми руками из быстрой бурной реки.
Слезы зашипели, упав в чернильницу, и от нее поплыл странный запах: острый, со сладковатой ноткой гниения. Чистый лист перед Смертью открывал бесконечное море возможностей. Но ненадолго. Едва она поднесет ручку к бумаге, уверенность вернется. Уверенность. Ее царство.
Смерть окунула перо в чернильницу. Рука дрожала, чтоб ее. С кончика пера сорвалась клякса. Смерть промокнула ее, испачкав средний и безымянный палец. Следующую кляксу она посадила на платье и восхитилась тем, что руки не слушаются — возможно, в этом теле она наконец стала кем-то другим, непредсказуемым.
Смерть не стала комкать бумагу, а начала писать. Слова текли как вода. Возмутительно. Пошлая музыка. Опасное смешение рас. Это против воли Бога. Она отправит письмо главному редактору газеты — отцу Итана. Эти слова дойдут до глаз и сердец обеспокоенных граждан и поведут толпу к «Мажестику», чтобы покончить с тем, что белый юноша поет любовную песню чернокожей девушке. Флора и Генри потеряют все: источник дохода, надежду, друзей. Их любовь умрет. Флора от него сбежит. Или, что еще вероятнее, улетит.
Как же обидно, что большинство людей растрачивают свое время на преходящие мелочи. Великие страсти кипят по дыму, тогда как огонь пылает совсем в другом месте. Генри — один из редких людей, умеющих понимать важное. Смерть отложила перо и подула на высыхающие чернила. Вот и славно.
Она сунула письмо в конверт и тут почувствовала, что за спиной кто-то стоит. Аннабель.
— Что ты делаешь? — спросила девочка.
— Пишу письмо. — Смерть показала Аннабель конверт. — Хочешь, научу, как его отправить?
— Да, — кивнула Аннабель и положила куклу. — Хочу.
И Смерть ее научила.
Получив первую зарплату, Генри переехал в общежитие на Капитолийском холме. Комната была небольшой и располагалась в старом викторианском здании под управлением невысокой властной женщины по имени миссис Косински. Генри делил ванную с восемью постояльцами, но в комнате жил один, и условия значительно превосходили гувервилльские. Здесь имелись стол, кровать и узкий шкаф. Контрабас украшал помещение, стоя у выходящего на запад окна, где закатный свет падал на него в конце дня, когда Генри приходил отдохнуть между работой в газете и вечерним концертом.
Новая жизнь казалась Генри наполненной и правильной. Группа Флоры сыграла еще несколько концертов в разных клубах, но лучшим было признано выступление в «Мажестике». Как и предсказывал дядя Флоры, людям полюбилась «Однажды». Они с Флорой пели ее дуэтом.
После переезда Генри в общежитие Итан заходил к нему каждый день, и Генри помогал другу писать статью о Гувервилле. Генри видел, что с Итаном что-то не так. После окончания школы тот похудел и выглядел усталым. Генри пару раз спросил у него, в чем дело, но Итан отмахнулся. Генри был уверен, что история о Гувервилле имеет отношение к состоянию друга.
— Отец просто озвереет, не так ли? — Итан лежал на кровати и смотрел в потолок.
— Так это правда? Ты сам делал заметки?
— Да, но к тому же я узнал все факты снаружи и изнутри. — Итан потер глаза и зевнул. — Не прочитаешь мне еще разок последние абзацы?