Он нашёл место, откуда могли доноситься странные звуки. Лишь пробравшись ближе и затаившись в зарослях под плетнём, он смог наблюдать за происходящим внутри и около богатой усадьбы с двухэтажным коттеджем и целым рядом капитальных надворных пристроек. Это оказался самый центр села. На улице стояли две бронемашины, на одной из которых был установлен, судя по размеру ствола, крупнокалиберный пулемёт. Внутри помещения шла пьянка, сопровождаемая шумом и гамом, песнями, матерными перебранками и самым настоящим ржанием. На ступеньках у входа сидел военный, затягиваясь сигаретой в кулачке. Распахнулась входная дверь. Изнутри блеснул лучик фонарика. Вышло несколько человек. Может, трое или четверо. Трудно разглядеть, но посчитать очередью из автомата можно.
«А может, жахнуть по этим гадам и гранату напоследок? – рассуждал Виктор, когда группа выстроилась вдоль забора и начала обрызгивать его мочой, шумно матерясь, рыгая и ругая чью-то “курву-мать”. – Лязгу, конечно, будет много, но в погоню ночью не попрутся. Ржёте, твари? Веселитесь, гондоны штопаные? Щас я вам устрою цирк с конями, петухи драные!»
Он уже подтянул автомат, снял затвор с предохранителя, положил рядом «эфку»… Тут неожиданно скрипнула дверь одной из хозяйственных пристроек, и Витязь увидел, что изнутри выволокли человека с перетянутыми сзади руками, с босыми ногами и в одном нижнем солдатском белье. Ржание пьяной толпы новым раскатом разнеслось по округе.
«Обнаглели, гады. Даже дозор не выставили. Значит, скоро подкрепление придёт», – только и успел подумать Витязь, как из того же сарая вытащили ещё несколько человек, таких же босых и в нательном белье. Только при свете фонариков уже хорошо подпитых нацистов Виктор разглядел, что у всех пленных намотана изолента на уровне глаз. Их повалили на землю и начали буквально топтать ногами, старясь чаще попадать носками армейских ботинок в голову, в пах и живот. Тех, кто начинал стонать или кричать от боли, били ещё сильнее, с разбегу, наотмашь. Покуражившись вдоволь, снова затолкали пленных в лабаз.
Витязь стиснул зубы до хруста. Слёзы брызнули из глаз. Горький ком беспомощной досады застрял в горле. Хотелось просто встать и открыть огонь по беснующемуся стаду животных, одетых в военную форму, обвешанных разгрузками и автоматами. Но выдержка, выработанная долгими годами войны, возобладала.
«Сейчас они побеснуются, пойдут допивать водку. Пацанов загонят в сарай, а там как карта ляжет», – решил Витязь и, сохраняя максимальную скрытность, отполз назад…
Ещё по пути к дому на краю села он приметил стог прошлогоднего сена, куда и решил залечь до поры до времени. Это оказалось верным решением, так как уже через несколько минут с западной части села на большой скорости подскочили два пикапа-внедорожника с пулемётами на крышах. Свет фонарей прошёлся прямо над тем местом, где только что залегал Витязь. Всё же бывалых фронтовиков чутьё редко подводит.
Начали раздаваться команды вперемешку с отборным русским матом. Польскую речь и украинскую мову кто-то строго разбавил английским языком:
– Enough. Stop drinking. It’s time to go!
– Выходи по одному, – скомандовал толстый бородатый верзила. – Быстро становись у плетня!
Парней вновь вывели из сарая и поставили вдоль забора в один ряд. Потом отвели в сторону четверых, которые стояли твёрдо на ногах, и уложили ничком в кузова грузовичков. Осталось трое, подпиравших друг друга плечами.
Подошёл верзила и осветил каждого фонариком в лицо. Отойдя пару шагов в сторону, он махнул рукой. Мгновение… Многоствольная автоматная очередь… Толпа быстро разбежалась по машинам, и, разбрасывая комья грязи из-под колёс, пикапы и бронемашины резко рванули через распахнутые ворота.
Витязь лежал, уткнувшись лицом в ладони и, сотрясая плечами, тихо рыдал в себя. Он ещё долго не решался поднять голову, просто боясь увидеть перед собой место убийства мальчишек-снайперов, которые так и не успели дать достойный бой врагу, но уже сложили свои юные головы вдали от родных домов, где по-прежнему их продолжают ждать матери. Для них они ещё живые, а для Витязя – уже нет. Грудь сдавило чувство тяжкой вины за погубленные жизни, не заслуживающей никакого прощения. Хотелось громко взвыть, как израненному зверю, попавшему на острый рожон. Душа, растерзанная совестью, готова была выскочить наружу вместе с сердцем, ещё не окаменевшим за все эти проклятые годы войны. Ему впервые в жизни стало до боли стыдно, что он всё ещё живой…
Остатки батальона было решено выводить по лесопосадке вдоль дороги, ведущей на Шестаково, а дальше, не доходя до окраины села, выдвинуть дозор на случай нежелательной встречи с противником. Отход прикрывали пять бойцов во главе с Астаховым. Сава как-то не задумываясь назначил Артёма в очередное прикрытие, очевидно, полагая, что последнему действительно удаётся грамотно проделывать подобные операции, не только выводя людей живыми, но и подбивая какую-нибудь металлическую «коробочку» с пушкой или крупным пулемётом.