"Да уж, - думала Инна подходя ближе, а сердце её трепетало в сладостном ожидании чего-то чудесного, - да уж, если погодник, мечтающий снег, - это только преддверие, то что же там в стране Антонина..." Она постучала в серебряную дверцу - по звуку, та и впрямь оказалась если не серебряной, то металлической.
- Кто там? - пропел чей-то голосок.
- Это я, Инна, гостья принца Антонина, - отвечала Инна замирающим голосом.
- Инна-Инесса, милая принцесса, - шутливо пропел голосок и пригласил:
- Входите, не
заперто!
Инна...
Нет, Инесса... Хотя
нет, все-таки Инна... Да нет же, вообще не так, как-то иначе, Има, что ли?.. - сквозь сон это никак не вспоминалось.
Ч-черт, о чем это я? - спохватился Саша Песков, пробуждаясь уже по-настоящему. Какая такая Инна-Има? Он честно попытался вспомнить сон, но ничего отчетливого перед глазами не поднималось. Вместо этого вдруг всплыло другое - то, что привиделось ему на днях во время снегопада, когда он шел по мосту. Та необычная девочка, с косичками, она так загадочно на него смотрела. Ему ещё показалось... Да что это я, ещё галлюцинации буду исследовать? Ну, примечталось... Разозлившись сам на себя, Саша Песков выбрался из кровати.
Программа на день была обширна. Саше надо было сходить в библиотеку и дочитать важную научную статью. Потом он собирался навестить родителей, это ехать через весь город, а вечером предстояло посетить поэтический вечер. Саша Песков, хоть и сам был поэт, не очень-то баловал своим обществом местные собрания литераторов. Про официальные нечего и говорить, поэт Саша Песков ни в каких союзах не состоял и считал западло состоять. Но и неформальные тусовки его не слишком привлекали, он уже наобщался и насмотрелся на то, что газетно-официальным языком именовалось творческой молодежью.
Один из его знакомых с факультета, Гера Юриков, правда, приглашал его как-то в литературный кружок его собственного, Геры-юриковского, изготовления. Кружок звонко именовался "Потомки цезия", он оседлал заднюю страницу университетской газеты, публикуясь там вместе с поощрительными рецензиями местных преподавателей, а имидж они там культивировали этакий бунтарско-молодежный. Но Саша Песков из-за одного только названия ни за что на свете не стал бы участвовать в творческой жизни такого бунтарского объединения. Да и самого Геру Юрикова Саша Песков немного знал. Гера, даром что такой рыхлый и пухлый, устраивал свою литературную карьеру довольно резво, привлекая к тому общественность в лице сочувствующих преподавательниц литературы и их подруг-газетчиц. Они устраивали ему вечера и обеспечивали публику из своих учеников, мужей, друзей и прочего подручного материала, а позже давали освещение в прессе и брали интервью по местному ТВ. Как ни кинь, а это было хотя бы какой-то раскруткой и хоть каким-то подобием жизни литературного светила, как её привыкли понимать. В отличие от Саши Пескова, Юриков отнюдь не избегал знакомств с мэтрами и наезжая в столицу старался с кем-нибудь да пообщаться. Эта тактика принесла свои плоды - провинциальный борец за - впрочем, Саша Песков не знал толком, за что там смело борется Гера Юриков - ну да, за место среди тех, кому начальством от литературы разрешено быть писателями, это понятно, но под каким именно соусом подавал вышестоящим свое желание Гера, это Саша Песков не разбирался. Вероятно, он так и проходил по линии "новой волны", как представитель поколения, сердито ждущего перемен. По крайней мере, в таком качестве он попал в редколлегию столичного журнала, где его даже назначили "ответственным за зону восточней Волги" - итак, "борец за" кое-что с этой борьбы поимел. Зная Геру, да и кое-что смысля в законах нашего скверного мира, Саша Песков не сомневался, что на деле такая вот "ответственность за зону восточнее Волги" означала гарантированное непоявление в именитом журнале всего, что было хотя бы чуть-чуть талантливей писаний Геры Юрикова - да собственно, Геру ведь за тем и назначили, одним мастерским ударом исключив из литературы страны непредставимую громадину земель. Сашу Пескову слегка интересовало лишь одно - состоялась ли на этот счет какая-нибудь более или менее откровенная беседа, или же все это проходило без слов, на уровне молчаливого соглашения.