— Ведут себя как бараны безмозглые! — выходил из себя сатирик. — Люди им аплодируют, поздравляют, а им хоть бы хны! Кретины!
— А что бы вы делали на их месте? — поинтересовался пилот. — Раскланивались бы?
— Да хоть как-то прореагировать же надо! Представьте, что вы приземлились на какой-нибудь Альфе Центавра. Приземлились, значит, приступили к установлению дружеских контактов, а тут вдруг центавряне принимаются испускать какие— то непонятные звуки. Для вас совсем непонятные, на земные не похожие, то ли хрюкают, то ли стенают. Ведь это наверняка заставит вас как минимум встревожиться!
— Точно! — согласился пилот. — Я бы обернулся и посмотрел, чего это они. Какое у них, к примеру, выражение на лицах…
— Да нет, — засомневался вдруг сатирик, — по выражению правильной реакции не определишь, вы ведь не у себя на Земле. Вдруг тамошние жители в приливе дружелюбия начинают скалить зубы или плеваться? Нет, нам правильно их реакцию никак не оценить.
Сообразительный пилот сразу усек суть проблемы и задумался.
— Холера! Вы правы. Тогда, может, дать им понять, что мы не первый раз на Земле, что случалось незаметным образом навещать гарволинцев и раньше, так что мы знакомы с их обычаями и чрезвычайно признательны?
Сатирик полез было в затылок, чтобы почесать его, да вовремя одумался. Пилот тоже непроизвольно привел в движение свое оружие — автомобильное шасси, которое тут же оглушительно загрохотало. Грохот заставил ближайших зевак отскочить, а сатирика с пилотом привел в чувство.
— Неплохо было бы приблизиться к людям и дружески дать им понять… Только как?
Пилот помнил о дисциплине.
— Мы не можем покинуть свой пост, — сурово сказал он. — Нам с места двигаться нельзя.
За разговором и раздумьями пилот с сатириком не заметили, как к космическому кораблю приблизился ксендз — бабы немного отстали — и, вытащив кропило, замахнулся им на корабль. В этот момент одно из стерегущих машину страшилищ направило на него какую-то странную штуку, оглушительно загремевшую. Ксендз было попятился, но, услышав, как за спиной заголосили правоверные католички, с отчаянной решимостью ступил шаг вперед и окропил машину, страшилищ— марсиан и передний ряд зевак. Многие из последних преклонили колени и принялись истово молиться.
Редактор с микрофоном в руке и блаженным выражением на лице растроганно наблюдал с близкого расстояния церемонию окропления. Внезапно его схватил за локоть какой-то мужчина.
— Вы журналист? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Впрочем, это не имеет значения, главное, у вас есть магнитофон, так что запишите это!
— Что именно? — не понял редактор.
— Грохот их странной машинки! Может, это вовсе не оружие, а их речь! Может, они с помощью машинки выражают свои мысли! Пусть потом наши ученые исследуют! Ну, скорей же!
Прекрасно зная, что представляет собой машинка, редактор попытался отделаться от любознательного земляка.
— Да нет же, не может быть! Просто грохочет, когда ее по булыжникам возят, слышите? На неровностях подпрыгивает и грохочет. Это никак не может быть их речью. Зачем морочить голову нашим ученым?
Однако любознательный гарволинец мертвой хваткой вцепился в редактора и поволок его к марсианину, громко возмущаясь:
— Вот у нас всегда так! Отсталый народ, двигай с такими вперед науку! Поймите же, в данном случае от вас может зависеть новый виток в развитии межпланетарных взаимоотношений! Да что вы упираетесь? Ну вот, теперь доставайте свой микрофон, пониже установите… Он сейчас опять пустит в ход свою машинку. Ну!
Межпланетное чудище и в самом деле в этот момент с грохотом двинуло свою машинку. Обалдевший от натиска любознательного гарволинца редактор послушно поднес свой микрофон к дьявольской машинке. Люди на площади замерли, а чудище любезно принялось шуровать машинкой по булыжникам мостовой, словно понимая, что именно это от него требуется. Прижатый мощной дланью любознательного к земле, редактор старательно записывал грохот игрушечного грузовика…
Тем временем учитель математики кончил выводить на стене дома какое-то математическое уравнение и выжидательно обратился к марсианину. Консультант по вопросам науки и техники, понимающе наклонив огромную круглую голову, приподняв руку с зажатым мелом, шагнул к стене и чуть не свалился с ног от мощного удара шлемом. Удар нанес стоящий рядом художник, излишне резко приблизивший свой шлемофон к шлемофону консультанта.
— Ты что, спятил? — цыкнул консультант. — Я и без того плохо соображаю.
— А что ты собираешься написать? — грозно поинтересовался художник.
— Да любое другое уравнение, кое-что еще помню.
— Соображай! Мы же не знаем ни их языка, ни их алфавита.
— А я помню, как пишется альфа и омега, вот и напишу, — стал было хвастаться консультант, но художник закричал на него страшным голосом:
— Осел! Никаких букв, даже греческих!
— Так что же мне делать? — растерялся консультант.
— Нарисуй ему что-нибудь!
— Не умею я рисовать! И из геометрии ничего, кроме Пифагора, не помню.
— Ну так изобрази ему строение атома.